Чужой ребенок (СИ)

Он получает защиту, внимание отца, он, в конце концов, выпадает из той среды, которая неминуемо бы на него повлияла! Общага, пьяная мать, череда непонятных и опасных мужиков… Да один сосед-разводчик наркоты чего стоит! Нет уж! Ваньке определенно лучше будет здесь, с отцом. Пусть он пока этого не понимает, но поймет. Главное, подтолкнуть его в правильном направлении.

Выдыхаю, твердо смотрю в острые злые глаза, стараясь не замечать затаившейся на дне горечи и обиды, такой болючей, что это , кажется, мне передается, словно по звуковым волнам. И говорю:

— Слушай, Вань… Я не хотела тебе говорить, но… Ты помнишь Родиона? Ну, мы встречались с ним, я упоминала…

Ванька, чуть помедлив, кивает.

— Так вот… Он предложил съехаться… И я согласилась… Не хотела тебе говорить сначала, а потом как-то времени не было… Все закрутилось… Мы, скорее всего, в Новый переедем… У Родиона там квартира… Так что…

— То есть, ты меня просто бросаешь? — неожиданно спокойно перебивает Ванька. И смотрит.

Боже, дай сил мне, что ли? Хоть чуть-чуть…

— Вань… — мягко, отыгрывая роль до конца, — ты же понимаешь, что я тебе никто…

— И я тебе, да? — ох, не к добру это спокойствие… А Ванька, между тем, продолжает, все так же безэмоционально. И глаза такие становятся у него… Холодные. Как у его отца сегодня ночью. — Да, Ань? Никто?

— Понимаю, — кивает он, — все бабы — твари. Вам всем нужен мужик. Я думал, ты другая. А ты, как мать моя. А я думал…

— Вань… — я не могу больше! Не могу! Тянусь к нему, так хочу обнять, утешить, нашептать в лохматую макушку, что все это неправда, что я вообще не думаю так, что я его… люблю? Люблю, конечно! И не чужой он! Родной! Мой!

Но Ванька резко отступает назад, не позволяя себя коснуться.

Краем глаза вижу, как Хазаров, отвлекаясь от друзей, разворачивается в нашу сторону и внимательно наблюдает. И Ар с Казом тоже наблюдают. Молча, с совершенно непроницаемыми холодными лицами. Надо же, как в один момент меняется отношение, вроде бы, совсем недавно флиртовали, улыбались, а теперь я для них — предательница, тварь…

Но сейчас мне все равно! Пусть даже вышвырнут потом, с позором, главное, чтоб Ванька не плакал! Главное, не слышать в его голосе этого острого, болезненного надлома, проходящегося по сердцу острием! Напополам же режет! А как я без половины сердца?

— Отвали от меня! — припечатывает Ванька, глядя на меня с ненавистью. И да. Режет. На куски. — Отвали! К своему мужику вали! Поняла?

— Пошла вон! — голос его бьет по сердцу, окончательно превращая его в фарш, и я умираю. Дышать нечем.