Мой чужой король

Людей, которые меня воспитали, я не могла назвать семьей.

Спрыгнула на площадку башни, преодолела еще несколько пролетов, теперь уже вниз и остановилась, наконец, перед массивной дверью.

Мне не было необходимости выравнивать дыхание или успокаиваться: я привыкла сохранять маску невозмутимости на лице и держать спину ровной в любых обстоятельствах. Маленькой я могла легко расплакаться от обидных слов и прозвищ, от непонимания, за что меня так не любят, но с каждым годом невидимые доспехи делались все толще, а когда подросла, то стала отвечать. И жестко.

На меня пытались жаловаться, но отцу дела не было до домашних разборок, напротив, то, что я научилась стоять за себя, заставило его присмотреться ко мне внимательней. И пусть не зауважать, но задуматься, что я могу быть полезна чем-то еще, кроме принадлежностью к женскому полу.

Даг, все это время следовавший за мной, открыл дверь, но сам остался снаружи. Я удивленно повернулась к нему, а обережник кивнул.

Его поведение стало понятным, когда я шагнула в зал. Кроме отца и нескольких приближенных ярлов здесь больше никого не было — а значит разговор будет серьезным.

— Подойди.

Неторопливо двинулась вперед, стараясь ничем не выдать беспокойства. Еще благодушный за завтраком, отец выглядел мрачно. Он единственный сидел на искусно вырезанном кресле, и то и дело запускал руку в длинные, черные с проседью волосы, что говорила о крайней степени напряжения.

Возле него расположились хмурые наместники. Каждого из них я знала как верного воина, достойного уважения. Каждый владел собственной крепостью и отрядом — и то, что они собрались сейчас все вместе, было дурным знаком.

Дверь снова открылась и зашли мои сводные братья. Старший, Одд, был как всегда бледен и выглядел так, будто его посадили на кол. Он встретил меня неприязненным взглядом и не удержался от вопроса:"

"— А она здесь зачем?

Отец глянул на наследника с неудовольствием, я ничего не стала отвечать, а Ингольв, второй в очереди на звание короля, коротко хохотнул. Но на этом они успокоились. Оба терпеть меня не могли, но никогда — во всяком случае с тех пор, как меня начали допускать в этот зал и позволять слушать донесения — не показывали своего отношения при отце. А с тех пор, как я загнала их в волчью яму и пригрозила забросать хворостом и поджечь, не высказывали свои мысли и мне.

Этим они мало отличались от любого жителя наших краев. Так уж повелось, что здесь уважали только силу. Женщинам позволяли быть слабыми, но я проиграла еще при рождении — и мне пришлось самой доказывать, что нельзя обращаться со мной, как с безответным псом. Так что и прочие, проживающие в крепости, пусть недолюбливали меня или по привычке презирали, но не смели оскорблять в открытую. Даже мачеха.