Свой с чужим лицом

У Барковского, стоявшего рядом, непроизвольно расправились плечи, загорелись глаза.

– Так это женщина? – осведомился Шубин.

– Думаешь, мы не знаем? – заявил Мишка. – Антонина Старостина, драгоценная наша.

– Сам ты драгоценный! – сердито проговорила особа лет двадцати с большими карими глазами и маленьким носом. – Не слушайте его, товарищ. Мишка всегда всякую чушь несет и не краснеет. Антониной меня звать. До войны я в Худякове жила, учетчицей работала в колхозном управлении. – Девушка с интересом посмотрела на Глеба.

Насторожился и стал мрачнее тучи Ленька Пастухов. Шубину сразу все стало понятно. Вот она, та самая неразделенная любовь, с которой нельзя бороться. Помочь этому парню Глеб не мог. К тому же Барковский возбудился, стал отпускать вполне удачные шуточки, подошел поближе.

Пастухов явно начал нервничать. Он перестал поглядывать на лейтенанта, переключился на рослого разведчика.

– Барковский, какого черта? – спохватился Глеб. – А ну, бегом за рацией! Быстро! Где ты ее оставил?

– Вот голова садовая! – Парень хлопнул себя по лбу. – Забыл, товарищ лейтенант, память девичья, а тут еще такое. – Барковский сокрушенно вздохнул и неспешной рысью, сохраняя достоинство, припустил в огород.

– Уходить надо, Михаил, – сказал Шубин. – Немцы резину тянуть не будут, скоро подъедут сюда.

– Тихона еще нет, – бросил кто-то. – Надо подождать.

Люди настороженно озирались. В избах не замечалось никаких признаков жизни. Занавески в окнах были плотно задернуты. Граждане в своем уме из домов не выходили. Не важно, какую идеологию проповедовали вооруженные лица, занявшие деревню. Помалкивали даже собаки. Улица в оба конца была пуста.

Слева донесся шум. Рослый партизан в распахнутом коротком пальто вытолкнул из переулка ту самую Веру, якобы племянницу фальшивого Порфирия Савельевича. Партизаны одобрительно загудели.

«А ведь это она нас сдала», – подумал Шубин.

Верка вырвалась, хотела сбежать, но партизан – видимо, это и был Тихон – сделал подсечку, и девчонка с криком покатилась в водосточную канаву. Тихон не поленился, спустился за ней, поволок за шиворот на дорогу. Барышня визжала, брыкалась. Упал с головы платок, и волосы с рыжим отливом рассыпались по плечам.

Партизаны молчали. Никому из них не пришло в голову, что с женщинами надо обращаться как-то иначе. Разведчики тоже ничего не говорили, помнили про свой устав и чужой монастырь.

Тихон бросил брыкающуюся гадину под ноги Верещагину. Тот поморщился, не оценил подарок.

– Поймал суку, – отдуваясь, сказал Тихон. – К бабе Мане на огород забежала, отсидеться хотела. Увидела меня, бегом на крыльцо и давай в дверь колотиться. А баба Маня не дура, не стала ей открывать. В общем, делайте с этой мерзавкой, что хотите.