Свой с чужим лицом

Тело его ломило, зуб на зуб не попадал, но в остальном все было штатно. Он выбрался из оврага, подкрался к краю опушки, курил за деревом."

"По полевой дороге ползла немецкая колонна. Вездеходы, смахивающие на гигантские мотоциклы, тащили легкие полевые орудия. Колеса грузовых «Опелей» проваливались в ухабы, водители газовали. Техника шла тяжело.

Из кузовов и кабин высовывались бледные лица. Солдаты непобедимой армии падали духом. Они уже месяц должны были находиться в Москве, жить в приличных гостиницах, праздновать победу над дикими восточными племенами, но до сих пор прозябали в лесах, да еще и отброшены на запад. Что пошло не так?

Потом прошла еще одна грузовая машина, на сей раз облегченная, грузоподъемностью в одну тонну. Кузов был открыт, из него доносился истошный бабий визг. Мелькали головы людей в ушанках и немецких кепи, грубо хохотали мужики. До ушей лейтенанта долетали ядреные русские словечки.

Шубин поморщился. Сталкиваться с полицаями ему приходилось не раз. В немецком тылу хватало подобного дерьма. Ничем хорошим эти встречи не запомнились. Не все там были трусы, трясущиеся за свою жизнь. Попадалось зверье, хватало случайных людей, оступившихся, запутавшихся, были и идейные типы, готовые каленым железом выжигать все, что имело отношение к слову «советский».

За неимением запряженной тройки полицаи катали деревенских проституток на грузовике. Эта машина скрылась за лесом.

До Худякова отсюда было не больше пары верст. Дорога уходила в седловину между холмами. Шубин спустился в овраг, стал будить народ.

– Мамочка, как же холодно, – пробормотал Краев и начал метаться между склонами, чтобы согреться.

Остальные тоже тряслись, вставали, замерзшие и бледные, с лицами мучеников.

– Обойдемся без водных процедур, – пробурчал Каратаев, кутаясь в рукава полушубка и с ужасом глядя, как тренированный Иванчин моется снегом.

Дружно и как-то одинаково зевали братья Ванины, потом устроили шутливую потасовку и, в общем-то, согрелись.

– Пять минут на завтрак! – скомандовал Шубин. – Доставайте, товарищи, свои деликатесы и разносолы.

Разведчики не голодали. Не сказать, что у них было особое снабжение, но кое-что им перепадало, особенно тушенка и консервированный немецкий горошек. Они торопливо вскрывали ножами банки, выхватывали из голенищ и мыли снегом алюминиевые ложки.

– Тишина, товарищи! – ухмыльнулся Барковский. – Когда я ем, я глух и нем.

За несколько минут бойцы перекусили и вылизали ложки.

– Груз стал легче на триста грамм, – заявил Григорий Ванин, затягивая лямки вещмешка. – Теперь побежим как спортсмены.

– Теперь ты сам стал тяжелее на триста грамм, – поддел его брат. – Разницы никакой, пока не сядешь под куст. Но я бы не советовал тебе, братишка, это делать.