Чужестранка. Книги 1-14

Я слышала французскую речь, возбужденные голоса, убеждавшие кого-то не волноваться. При этом без конца повторялось одно и то же слово. Это было мое собственное имя. Голос Джейми доносился откуда-то издалека:

— Клэр! Клэр!

— Джейми! — пыталась произнести я, но мои губы словно одеревенели от холода. Потом суматоха вокруг меня поутихла. Кажется, прибыл кто-то, кого все ждали, и, кажется, он знал, что нужно делать. Действительно знал. Между ног мне положили свернутую простыню, промокшую юбку заменили сухой. Чьи-то умелые руки положили меня на левый бок, подтянув колени к груди.

— Везите ее в больницу, — произнес чей-то голос.

— Она долго не протянет, — пессимистично заметил другой. — Может, подождать несколько минут, а потом послать за фургоном?

— Нет, — настаивал другой, — кровотечение уменьшилось. Она может выжить. Кроме того, я знаю ее. Видел ее в «Обители ангелов». Везите ее к матери Хильдегард.

Я собрала все оставшиеся силы и прошептала:

— К матери Хильдегард. — После этого темнота поглотила меня.

Глава 25

ЕРЕТИК РАЙМОН

Надо мной был высокий сводчатый потолок — неотъемлемый признак архитектуры четырнадцатого века. Четыре острых края поднимаются от вершины колонны и соединяются в сдвоенные арки."

"Моя окруженная ширмой из прозрачной ткани кровать стояла под одной из них, на несколько футов сдвинутая от центра. Это раздражало меня, когда я смотрела вверх. Мне хотелось во что бы то ни стало подвинуть ее, как будто бы после этого у меня появятся силы и на все остальное. Тело у меня болело так, словно меня избили. Суставы ныли, словно зубы, разрушенные цингой. Несколько толстых одеял, укрывавших меня, не могли согреть меня, их тепло было обманчивым. Холод дождливого рассвета прочно укоренился во мне.

Свое физическое состояние я оценивала вполне объективно, как если бы речь шла не обо мне, а о постороннем человеке. Разум все еще повиновался мне, но чувства, которыми он управляет, исчезли. Я ничего не сознавала, ни о чем не думала. Я находилась в «Обители ангелов» уже пять дней.

Длинные пальцы матери Хильдегард неустанно ощупывали меня сквозь ткань ночной рубашки, проникали в глубь моего живота. Плоть была мягкой, как спелый фрукт, и болезненной на ощупь. Я застонала, когда руки матери Хильдегард проникли чуть глубже, и она нахмурилась, бормоча что-то похожее на молитву.

Мне послышалось, что она произнесла какое-то имя, и я переспросила:

— Раймон? Вы знаете господина Раймона? — Я могла бы понять, если бы она упомянула в данной ситуации кого угодно, но только не этого монаха с устрашающей внешностью, карлика, живущего в пещере с черепами.

Мать Хильдегард удивленно подняла свои широкие брови:

— Ты говоришь о господине Раймоне? Об этом еретике и шарлатане? Боже, упаси нас.