Чужестранка. Книги 1-14

Еще удивительнее то, как он переходит в тональность с двумя диезами при ключе си бемоль, употребляя при этом соль диез как случайный знак.

— Да, весьма примечательно, — ответила я. Добавление соль диеза к части, где прежде был ре мажор, превращало эту строчку в идентичную той, что с ля мажором. Короче, причин менять тональность не было вовсе. — Я не знаю немецкого, — сказала я. — Вы можете прочитать слова, матушка?

Она кивнула, отчего колыхнулся ее чепец, маленькие глазки сосредоточились на рукописи.

— Совершенно отвратительные стихи! — пробормотала она себе под нос. — Кто бы мог ожидать от немцев, обычно они сильны в поэзии. Но это… Хотя… — Тут она сделала паузу и снова встряхнула чепцом. — Хотя следует признать, что если предположение вашего мужа о шифре верно, тогда слова поэтического значения не имеют. Они вообще не важны, сами по себе.

— Но о чем там говорится? — спросила я.

— «Моя пастушка резвится со своими овечками среди зеленеющих холмов…» — прочитала она. — Боже, грамматика просто чудовищна, хотя, конечно, при написании песен допустимы кое-какие вольности в пользу рифмы. Особенно если речь идет о любовной лирике.

— Вы знаете любовную лирику? — удивилась я. Да, этот вечер с матушкой Хильдегард был поистине полон сюрпризов.

— Любое хорошее музыкальное произведение есть по сути своей не что иное, как любовная лирика, — ответила она. — Что же касается вашего вопроса… да, я разбираюсь. Когда я была молоденькой девушкой, — тут крупные белые зубы обнажились в улыбке, как бы подтверждающей, сколь трудно представить ее в обличье молоденькой девушки, — я была довольно одарена, могла воспроизвести по памяти любую услышанную мелодию, а первое свое музыкальное сочинение написала лет в семь. — Она махнула рукой в сторону клавесина. — Семья моя была богата, и родись я мальчиком, то, без сомнения, стала бы музыкантом. — Слова эти она произнесла просто, без всякого сожаления.

— Однако вы ведь могли выйти замуж и сочинять музыку? Почему же вы этого не сделали? — с любопытством спросила я.

Матушка Хильдегард картинно всплеснула руками. Я видела, как эти крупные сильные руки выдергивали топорик, застрявший в кости, вправляли поврежденный сустав, принимали запачканного кровью младенца, показавшегося между бедер роженицы. И еще я только что видела, как те же пальцы касались клавиш слоновой кости с нежностью и трепетностью, напоминая движения крылышек бабочки.

— Знаете, — ответила она после довольно долгой паузы, — во всем виноват святой Ансельм.

— Как это?

Она усмехнулась. Некрасивое лицо, утратив обычно присущую ему суровость, стало даже по-своему миловидным.