Чужестранка. Книги 1-14

Я с трудом подавила смех.

— Господи, нет! Он бы от одной мысли пришел в ужас! Дядя Лэмб не верил в порку — он считал, что детей надо убеждать, как взрослых. — Джейми издал горловой шотландский звук, означающий насмешку над такой смехотворной идеей.

— Теперь понятно, откуда столько недостатков в твоем характере, — сказал он, поглаживая мои ягодицы. — Недостаток дисциплины в детстве.

— Это что еще за недостатки в моем характере? — возмутилась я. Лунного света хватало, чтобы разглядеть его ухмылку.

— Хочешь, чтобы я все назвал?

— Нет. — Я ткнула его локтем под ребра. — Расскажи мне лучше про своего отца. Сколько тебе тогда было лет?

— О, тринадцать, может, четырнадцать. Высокий, костлявый, с веснушками. Я уж и не помню, за что он меня тогда выпорол — в то время это чаще случалось из-за того, что я сказал, а не сделал. Все, что я помню — это что мы оба кипели от ярости. Это как раз был один из тех случаев, когда он порол меня с удовольствием. — Джейми притянул меня поближе и обнял. Я гладила его плоский живот и играла с пупком.

— Эй, прекрати, щекотно. Ты хочешь слушать или нет?

— Конечно, хочу. А что мы будем делать, если у нас появятся дети — убеждать их или бить? — При этой мысли сердце у меня заколотилось, хотя не было никаких признаков того, что этот вопрос когда-нибудь перестанет быть чисто теоретическим. Его рука поймала мою, но не убирала от живота.

— Это просто. Ты их будешь убеждать, а когда закончишь, я выведу их на улицу и выпорю.

— А я думала, ты любишь детей.

— Люблю. Отец любил меня, когда я не вел себя, как идиот. И любил меня достаточно, чтобы задавать мне хорошую трепку, когда я был идиотом.

Я перевернулась на живот.

— Ну ладно. Расскажи мне об этом.

Джейми сел и взбил подушки, а потом снова лег и заложил руки за голову.

— Ну, он, как обычно, отправил меня к калитке — он всегда заставлял меня идти первым, чтобы я хорошенько помучился от страха и угрызений совести, пока дожидаюсь его, но в тот раз так разозлился, что пошел сразу же следом за мной. Он перекинул меня через калитку и начал пороть, а я стиснул зубы и поклялся себе, что не издам ни звука — да будь я проклят, если покажу ему, как мне больно! И вот я впивался пальцами в дерево калитки изо всей силы — думаю, даже щепки отлетали — и чувствовал, что лицо у меня побагровело, потому что я удерживал дыхание.

Он втянул в себя воздух, словно в возмещение того дня, и медленно выдохнул.

— Обычно я чувствовал, когда это закончится, но в тот раз он не останавливался. И все, что я мог делать — это держать рот закрытым. Я рычал с каждым ударом и чувствовал, что на глаза наворачиваются слезы, сколько бы я ни моргал, но все равно держался до последнего. — Он лежал открытым до пояса и словно сиял в лунном свете, покрытый множеством серебристых волосков.