Чужестранка. Книги 1-14

Оба к церемонии приоделись в килты Маккензи и хорошо сшитые камзолы — Каллум в бледно-зеленый, Дугал — в красновато-коричневый, оба перекинули пледы через грудь, скрепив их на одном плече большой брошью с драгоценными камнями. Каллум сегодня распустил черные волосы, намаслил их, и они красивыми локонами лежали на плечах. Дугал связал свои в хвост, и они почти сливались с красновато-коричневым атласом его камзола.

Каллум медленно шел по проходу, кивая и улыбаясь на обе стороны. Через комнату мне хорошо было видно вторую арку, рядом с которой стояло его кресло. Совершенно ясно, что он мог войти и оттуда, значит, сознательно выставлял напоказ свои искривленные ноги и неуклюжую походку во время долгого прохода к своему месту. Сознательным был и контраст с высоким, прямым младшим братом, который, не глядя ни направо, ни налево, шел сразу за Каллумом и сел на стул, стоявший чуть позади деревянного кресла.

Каллум уселся, немного помедлил и поднял руку. Воющая волынка замолчала, жалостно всхлипнув в последний раз, и «Совет» начался.

Очень скоро я поняла, что это — привычное событие, во время которого лэрд замка Леох отправлял правосудие, выслушивая своих арендаторов и улаживая споры. Лысеющий писец вслух читал имена, и люди по очереди подходили."

"Некоторые дела рассматривались по-английски, но в основном вся процедура проходила на гаэльском. Только я решила, что один из жалобщиков, весьма потрепанный типчик с кошелем из козлиной кожи, прикрепленном к поясу, обвиняет своего соседа ни много ни мало, как в убийстве, поджоге и похищении жены, как Каллум вскинул брови и быстро произнес что-то по-гаэльски. Оба, и жалобщик, и обвиняемый, ухватились за бока и расхохотались. Вытирая выступившие от смеха слезы, жалобщик кивнул и протянул своему обидчику руку, а писец деловито записывал. Его перо скрипело, как будто рядом царапалась мышь.

Я в повестке дня оказалась пятой. Надо полагать, это было хорошо продумано, чтобы продемонстрировать собравшимся важность моего пребывания в замке.

Во время разбора моего дела говорили по-английски.

— Мистрисс Бичем, будьте любезны, выйдите вперед! — провозгласил писец.

Мясистая рука мистрисс Фитцгиббонс совершенно напрасно подтолкнула меня, я, споткнувшись, вывалилась на пустой пятачок перед Каллумом и присела в весьма неуклюжем реверансе, как это делали другие женщины. Выданные мне башмаки не различались на правый и левый, что очень затрудняло грациозные движения. Каллум оказал мне честь, встав со своего кресла, и в толпе раздались оживленные шепотки. Он протянул мне руку, и я с радостью уцепилась за нее, чтобы не рухнуть носом вниз.

Поднявшись из реверанса и мысленно проклиная башмаки, я уткнулась носом прямо в грудь Дугала.