Красавица для Чудовища (СИ)

Получилось куда лучше, чем планировал Евгений: его враг и сводный брат — остался совсем один. Как же он радовался, когда все вокруг твердили о том, что тело Михаила стало обезображенным от «случайно» разгоревшегося пожара в том доме, и его братец, возможно, остался бы овощем, прикованным к инвалидному креслу. И как же они с Алисой расстроились, когда увидели его на свадьбе с Анастасией.

— Не прикрывайся моей Алисой, — сдерживая кулаки, огрызнулся Николай. — Ты просто не смог бы тогда на него руку поднять.

Николай знал, что он еще как мог, но был рад тому, что Альберт не лишил, в свое время, жизни, его непутевого зятя. Ведь он совсем не хотел, чтобы его дорогая, больная дочь, осталась вдовой. Евгений, как ему казалось, стал для нее исцелением, а ему, как отцу, больше ничего не нужно было, кроме счастья его дочери."

"В его ушах до сих пор звоном отдавались крики и душераздирающий плач в тот день, когда Алиса переломала всю мебель в своей комнате. В тот день, когда Михаил женился на Марине. Ни он, ни Альберт, не стали бы противиться браку своих детей, но, к сожалению, Михаил никогда не интересовался Алисой. Более того, он не был с ней знаком и не обращал на нее никакого внимания в институте, а насильно, как всем известно, мил не будешь.

— Я знаю, что ты Алису отправил заграницу не для того, чтобы образование завершить, — проговорил Альберт.

Да, Алиса была целый год в лечебнице, потому что хотела покончить с собой. Никто об этом не знал, но, сейчас, она очень сожалела о том, что в тот роковой день не выстрелила в Михаила собственноручно. Она бы отдала все на свете, чтобы вернуться в тот день и добить его. Чтобы он запомнил ее лицо, когда делал свой последних вдох.

Сейчас, Альберт был зол на всех на свете. И, в первую очередь, на себя. За то, что жил такой жизнью. За то, что его любимый ребенок в данную минуту подвергал себя опасности, а он ничего не мог сделать, потому что мерзкая болезнь заполонила его легкие. Лучше бы он умер и как последний трус покинул этот мир, чем наблюдал со стороны за тем, что исправить был не в силах. Он думал о том, что вероятно, сын никогда его не простит, когда узнает всю правду.

— Это все херня, — завершил он. — Николай, я больше никаких дел с тобой иметь не хочу. Мы друг другу итак много боли причинили.

— У моей дочки истерика, — цокнув, покачал головой нервный Шмелев. Слова Соколовского для него больше не имели никакого значения.

Перед глазами у Шмелева до сих пор было мертвецки-бледное лицо его дорогой, младшей дочери, в которой он души не чаял. Когда старшим дочерям было позволено многое, когда Агата и Алиса могли сами распоряжаться своей судьбой, Анастасии же, он не позволял практически ничего. Не потому что не любил ее, напротив, он очень сильно ее любил.