Озёрное чудо

Сам сатана трепещет перед грозным Илиёй и, застигнутый пророком в облаках, пускается на хитрости, чтобы избежать могучих ударов. «Я в христианский дом влечу!» — грозится сатана. А Илия гремит: «Я не пощажу дома, поражу тебя». И бьет жезлом с такой божественной силой, что трещат небесные своды и огненным дождем летят на земь каменные стрелы — молнии. «Я в скотину влечу, я в человека войду и погублю их, я в церковь Божию влечу!» — снова грозится сатана. Но Илия неумолим: «Я и церкви святой не пощажу, но сокрушу тебя! — гремит Илия, и небо опоясывает огненной лентой, убивая скотину, людей, разбивая в щепки столетние деревья и сжигая святые храмы. По немочам и грехам нашим… Эх, не догребли мужики кошенину. Не дай бог задождит. Хотя нашим лодырям и малый дождишко — отдышка, — Степан хотел было ещё что-то присказать, но лишь махнул рукой. — Ладно, побёг я. А ты заходи, заходи, не стесняйся.

Девушка едва кивнула головой, словно едва знакомому… видно, жаркую баню мать задала… и вроде не замечая Игоря, стала прилаживаться к бурой с молочными облаками приземистой коровёнке. Смазав вымя вазелином, половчее усевшись на вытертой до блеска низенькой лавочке, зажала подойник меж взбугрённых, натужно покрасневших ног и, перед тем как начать дойку, с непонятной досадой глянула на пришельца. Помяла, легонько охлопала коровье вымя, потом пальцы её пробежали по соскам, нажали, дёрнули, пошли ходить ходуном; пустой подойник забренчал, зазвенел и стих, — белые струи, сыто урча, вспарывали клокастую пену. Игорь, перемахнув через невысокое прясло, тупо смотрел, как с цвирканьем впивались белые нити в пенистую шапку, как по голой девичьей ноге, чуть повыше колена, стекала молочная капля.

— Ты чего, Елена Степановна, нынче сердитая? Если обидел, прости.

Девушка исподлобья пристально посмотрела на него, грустно улыбнулась:

— Да так… Видно, не с той ноги утром встала…

Отдоив, принесла из коровьей стайки, крытой лиственничным корьём, рыжего телёнка и подсунула под корову; тот, надыбав сосок, с негаданной прытью, часто и сильно задолбил вымя, отчего коровенка зашаталась, заперебирала ногами, становясь покрепче. С нежно-розовых телячьих губ падали на сенную труху молочные пузыри. Подсосив телёнка, Лена опять сгребла его в беремя и унесла в стайку, где начала укладывать на сытый отдых, встряхивая, словно взбивая перину, подстилку из сухого, лоняшнего сена; при этом низко склонилась, без памяти про чужие зарные глаза… Не помня себя, в страстном безумии обхватил Игорь деву, сронил на сенную подстилку возле телёнка и пытался поцеловать.