Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Что же мы, однако, на дворе торчим? Может, пригласишь меня зайти, раз уж ты под этой крышей угнездился?

— Это, смотря как… Вы же хозяин этого дома!

— Хозяин, говоришь? Коли так, пошли в гараж… Так… давай заходи! Давай!

— Да… То есть… Отпустите, пожалуйста, мой воротник! Поговорим, как люди, если…

— Люди? Тут людей нет. Ты не человек. И я тоже. Для тебя я не человек! Давай, давай, не рыпайся!"

"Нилс втолкнул в гараж багрового от унижения и недоброго предчувствия Витолда. Пошел к верстаку. Молча налил два полных стакана водки, посмотрел на Витолда — и чуть не присвистнул: «Да он же трус! Трус, каких свет не видел! От страха глаза на лоб повылезли…»

— Эй! — загремел Нилс. — Чего это у тебя щеки разгорелись, я ж тебя еще по ним не отхлестал?

Витолд пожал плечами, глянул на дверь.

— На дверь не косись! — приказал Нилс. — Держи стакан! Пей! За знакомство.

Нилс залпом выпил и смотрел, как Витолд поднял стакан, захлебываясь глотнул несколько раз, сморщился и хотел поставить стакан обратно.

— Не кривляйся! — заорал Нилс. — Пей до дна! Закусить тоже дам. Ты, по–моему, сладенькое любишь… — Нилс придвинул к нему кулек с монпансье. — Ешь! Чего давишься?

Витолд закашлялся, насилу допив водку. Взял конфетку из кулька, пробормотал:

— Сп–пасибо.

— Давай закусывай, не стесняйся.

Нилс стоял перед дверью и уплетал хлеб с колбасой. Витолд у верстака хрустел леденцами.

«Слушается… Раскис — стоило только тронуть! Ну, не представлял я, что он уж такая сопля, — удивлялся Нилс. — А ну–ка я его…»

Подступив на шаг, Нилс спросил:

— А тебе нечего мне сказать?

— Я, конечно… когда придет Бригита… хотел бы… поговорить…

— Нет! Двум мужчинам с одной бабой говорить не о чем. И откуда ты знаешь, что она еще не пришла?

— Почему же она… Почему же вы…

— Ты мне не выкай! Если спишь с моей женой, должен мне тоже говорить ты! Ты же у меня теперь… вроде, вторая смена либо напарник…

— Что вы… ты… сделали?

— С женой–то? А что с потаскухами делать, как по–твоему? («Ну, теперь–то он, наконец, кинется на меня, не даст же он мне обзывать Бригиту такими–то словами!»)

Витолд молчал, без того багровые щеки стали почти фиолетовыми, глаза бегали, красные пятна выступили даже на подбородке и шее.

Нилс прищурился. Злость и отвращение росли, начинали душить его: «Не тут–то было! Этот не кинется, защищать Бригиту не будет. Неужели бывают такие на свете?!» И он продолжал:

— Если не знаешь, могу тебя просветить: потаскух бьют. Смертным боем. Пока не выбьют дурь.

— Как вы можете! Это варварство… Дикость…

— Как я могу? Дикость? Да ну? А ты как мог? Ты?

— Я понимаю, вы нас наказываете, но…

— Зубы не заговаривай! Говори прямо!

— Разве мы виноваты, что любим друг друга?

— Да ну? Первый раз слышу. Она мне об этом и не заикалась.