Притворись, что мы вместе

Хочешь, погляди – на каталке, в коридоре.

– Бабуся. Что еще у нас может быть? Соседи по коммуналке только к концу праздников заметили, что бабка из своей комнаты с пятого числа не выходит. Сегодня вскрыли сами дверь, а она на полу лежит. Живая. Сколько пролежала, неизвестно, но я думаю, трое или четверо суток. Хороший такой ишемический инсультище. Непонятно, как еще дышит, блин.

– И что, никто раньше не поинтересовался? Родственников нет, что ли?

– Не-а, похоже, что нет. Соседи хоть и не совсем сволочи, но в целом будут рады. Целая комната.

– Вот оно, Новый год, новое счастье. И никто не уйдет незамеченным.

– Не, как такое не заметить? Вонь же на всю квартиру. Хоть встать не можешь, а организм-то кое-как фунциклирует, в том числе и кишечник. Представь себе. Докторшу со «Скорой» минут двадцать в сестринской выворачивало.

– Круть. Ну удачи. Я пошла.

Я двинулась дальше по коридору и перед лифтом как раз столкнулась с каталкой – на ней возлежала вышеописанная бабуся. Вот оно, военное поколение: несколько дней провалялась на полу с инсультом, правая сторона тела не работает, говорить не может, а в сознании. Бедное создание сопровождала санитарка с отделения. Мы вместе с каталкой кое-как втиснулись в лифт. Бабуся и правда источала ужасающий запах мочи и кала, так что хотелось поскорее выскочить из этого бесконечно застревающего на каждом этаже лифта. Она лежала, вращая осоловелыми глазами, а самое удивительное: белоснежные волосы были аккуратно причесаны и подколоты красивой старинной заколкой – вероятно, она сделала это еще тогда, когда могла это сделать. Сердце сжалось. А ведь еще полчаса назад, там, в родном приемнике хирургического корпуса, от невыносимой усталости хотелось послать первого же вошедшего в дверь человека ко всем чертям. А еще лучше, включить над Эрмитажем на весь город специальное выступление господина Левитана.

А теперь вот стоишь в этом чертовом лифте, взяв бабушку за еще живую левую руку, теплую и беспомощную, и смотришь, как текут ее безмолвные слезы. И никого, кроме тебя, сейчас у нее нет, а самое важное – и не будет. Может быть, она сама оттолкнула от себя всех, кто был с ней рядом, или просто прожила эту жизнь, как мотылек, не вкладываясь ни в кого, кроме себя самой, а может быть, случайно потеряла любимых и близких, отдав им всю свою жизнь без остатка. Только вот теперь… какое это имеет значение теперь, именно сейчас, в этом лифте? Голова ее, еще вполне ясная, вероятно, все еще наполнена множеством книг, музыкой, стихами, в ней красивый мужчина в темном старомодном костюме, страшно похожий на Есенина. Но теперь есть еще кое-что: потемневший безмолвный участок так никем до конца и не изученного серого вещества, большой и уже сильно созревший. И не будет больше ни правой руки, ни ноги, ни слов.