Что-то в большом городе (СИ)

Именно поэтому прошептала: «Хорошего дня».

И, наверное, именно поэтому они замерли ненадолго – ее губы у его щеки, и его рука на ее спине.

А потом Герман ушел. А Марьяна отправилась в гостиную. Обнаружила их вчерашние стаканы, отнесла их на кухню и поставила в посудомоечную машину, заодно прибрала все после завтрака.

И после этого снова вернулась в гостиную, устроилась с ногами в кресле, в котором сидела вчера, и принялась делать то, что у нее всегда очень хорошо получалось – думать, сопоставлять и анализировать."

"Когда она давала себе слово разузнать все о том, что скрывает Герман Тамм, Марьяна даже предположить не могла, что… что в итоге получит вот это. История, которую она вчера выслушала, была очень трагичной. И очень житейской одновременно. Самое странное во всем этом – или нет? – было то, что Марьяна знала о послеродовых депрессиях все. Ну, если не все, то многое. Примерно пять лет назад она по заказу для одного женского журнала готовила материал на эту тему. Беседовала с врачами, психотерапевтами, женщинами, пережившими это. И летальную статистику тоже изучала. Тот материал тогда получил очень хорошие отзывы и обсуждения. Он был из тех, что Марьяна однозначно ставила себе в актив. Но она и предположить не могла, что когда-нибудь это коснется лично ее. Причем не в том смысле, что она когда-нибудь окажется жертвой этого коварного заболевания. Нет, Марьяна с какого-то времени приняла тот факт, что материнство – это не ее история. Наверное, не тот характер. Не встретила достойного мужчину. И возраст уже не тот. И…

И вот. Несмотря на все личные обстоятельства, Марьяна была прекрасно осведомлена о том, через что прошла Лина Тамм. И при этом теперь она смотрит на ситуацию и с другой стороны тоже. С другой. С какой?

Марьяна спустила ноги с кресла, встала – и пересела на то кресло, в котором сидел вчера Герман. Некоторое время Марьяна сидела так, задумчиво глядя в окно, где разливался тусклый зимний свет.

Говорят – встань на мое место. Вот она села на место Германа. И ничего не поменялось. Она не могла оправдать Германа. Потому что он не нуждался в оправдании. Герман все сделал сам. Сам осудил себя, сам вынес приговор, сам привел его в исполнение. И если кто-то и может оправдать его – то он сам.

Марьяна повернула голову, откинулась затылком на спинку кресла и уставилась в высокий белый потолок. Ей вдруг стало нестерпимо душно и захотелось на улицу. На воздух, пройтись.

Но она обещала Герману быть дома. Он – тот человек, который сейчас обеспечивает ее безопасность, и ослушаться его – глупо.

Один раз она это сделала, получилось… получилось не очень хорошо. Поэтому Марьяна продолжала лежать затылком на мягкой спинке кресла, смотреть в потолок и снова думать.

Как это все… странно. Она писала много материалов.