Чижик - пыжик

Ебаться-сраться-ковыряться, куда же бедному податься, и чтобы на хуй не нарваться, и чтобы жопе не порваться?!

Пока мы, вновь прибывший этап, кантовались в карантине, где кормежка был получше, чем в крытой, нас распределили по отрядам. Аборигены разузнали, кто из нас кто, по какой статье проходит. У кого были здесь знакомые и кто шел по воровским статьям, о тех позаботились кореша, в свой отряд протащили. Того, кто шел по позорным статьям (за изнасилование, убийство матери…), предупреждали, чтобы дрочил жопу, хуи готовы. Моя, «баклан», была не позорной и не авторитетной, а самой распространенной. Но здесь тянули срок мои «крестники» — узколобый и конопатый, мне передали от них привет.

О привете узнал и мой будущий отрядный Геращенко — хитроватый хохол с болячкой на верхней губе. Он отслужил срочную во внутренних войсках, остался на сверхсрочную, потом закончил какие-то курсы и перешел в отрядные. Иначе и быть не могло: хохол без лычек, что хуй без яичек.

— Ты парень из приличной семьи, в университете учился, не то, что эта шелупень, — махнул он в сторону окна, из которого видны были малолетки, занимающиеся строевой подготовкой. — Будешь моим помощником. От работ, строевых и всего прочего освобожден, и весь срок отбудешь здесь, на взросляк не отправим. Если все будет хорошо, скостим часть срока. Хочешь досрочно освободиться?

А кто не хочет?! Но если бы я был ослом и кивнул головой, то на всю жизнь превратился бы в козла. Полтора года не имел бы особых проблем, сыто ел и выебывался над пацанами. Суки живут хорошо. Но не долго. Мне удалось вовремя задержать клонящуюся голову, произнести про себя средство от ссучивающих мусоров: ложь, пиздеж и провокация!

— Я подумаю, — ответил я, глядя на его болячку.

Она зашевелилась, как бы материализуя слова Геращенко:

— Давай. Но пока будешь думать, к тебе будут обращаться на «вы»: вы-ебу, вы-хуярю, вы-пизжу, вы-сру. Догоняешь?

«Пизди-пизди, приятно слушать!» — произнес я про себя.

— Сам ко мне придешь. Они заставят, — прокаркал мусор на прощанье.

Ну, что ж, нас ебут, а мы крепчаем.

По пути из карантина в свой барак я был перехвачен шныренком с голубыми глазами такой бестолковости, на какую способен только этот цвет.

— Меня не зовут, сам прихожу, — ответил я.

Он улыбнулся и спросил по-другому:

— Сказали привести, — уклончиво ответил он.

Что ж, лучше сразу, чем ждать и угадывать, с какой стороны нападут.

Их было человек десять. Сидели на корточках и курили в умывальной комнате, в которой вдоль одной стены под длинным зеркалом висели пять белых металлических умывальников. Присутствовали и оба моих знакомых. Сидели они слева от паренька моих лет с мордой, сплошь покрытой шрамами. Как я узнал позже, почти все были оставлены бутылкой, разбитой в драке о его башку.