Чисто семейное дело

Вскоре нищий паренек Хаем Блюмштейн, даже не подозревая того, получил прозвище — Неизвестный Мастер-ювелир XX века.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Однажды ночью советская представительская машина была обнаружена брошенной на проселочной дороге с простреленными стеклами и следами крови на сиденьях. Совдеповские газеты разразились гневными статьями, клеймили проклятую гидру капитализма и оплакивали достойного борца за пролетарское братство. В Советском Союзе стало на пару коммунистов меньше, а в Италии на двух зажиточных граждан больше.

Прадед Либерман долго ругал подлого торгпреда Красным Иудой и со слезой в голосе вспоминал старые добропорядочные времена, малым не договорившись, что и покойный господин Бенкендорф, начальник Третьего жандармского управления, был ему как отец родной. И тем не менее пути сбыта необходимо было отлаживать заново. Но тут началась война.

5

Первые месяцы деду было не до бизнеса: трое сыновей ушли на фронт, дочери работали на сооружении оборонительных рубежей на подступах к Киеву, сам Либерман с нарастающим беспокойством слушал военные сводки и нянчил оставленных на его попечение внуков. В конце августа стало ясно, что оккупации городу не избежать. Старый Либерман никаких иллюзий на сей счет не строил и отправился к Загайле.

Разговор получился тяжелым. Разоренный купец с надеждой ожидал прихода немцев, веря, что они помогут восстановить былой порядок. Битый-перебитый старый еврей пытался убедить компаньона, что самое верное — спрятать все, что осталось — сырье и готовые изделия, — и бежать.

Микола всегда отличался тяжелым и несговорчивым характером, он лишь сжал губы и глухо произнес:

— Сховать сховаем, а с места не тронусь. Отбегал я свое.

На том и порешили. Темной ночью закопали сотоварищи кованый сундучок на окраине Киева и разошлись в разные стороны.

6

Жестокий был двадцатый век. Жестокий. В бессмысленном отчаянии он пожирал детей своих и скармливал их друг другу, словно опасаясь, что Земля не выдержит такую прорву, поумневшую, размножившуюся, терзающую ее своими острыми жадными зубами. Сколько народу полегло, никто так и не узнает, но прадед Либерман выжил. Выжил и старший внук. Больше из шумной и веселой семьи широкую гладь Днепра не увидел никто.

С тяжелым сердцем подходил старик к дому Загайлы, но, как и ожидал, на месте жилья чернело уже кое-где покрывшееся травой пепелище.