Четверо за спиной

Видимо все было написано у меня на лице, потому как парень посмотрел на меня со вселенской тоской в глазах. Мол, все понимаю, виноват, но…

Но как говорится: глаза боятся, а руки опускать нельзя. В лагере уже горел костер и грелась вода. Я заварила травы и готовила антибиотики. Ладно, придется задержаться. Хотя лагерь мы перенесли подальше, планируя полностью спалить село, и чтобы самим не попасть под огонь – мало ли как ветер развернется.

К своему костру я никого не подпустила, отселив волчат подальше. Мало ли. Всю ночь ставила уколы, меняла повязки и пыталась поить отваром пациентку. Помогало, если честно, мало. Ребенок горел, звал маму, и я не понимала, как выдерживает маленькое сердечко. Да и понятия не имела как эту оспу лечат. Ее же искоренили черт знает сколько десятков лет назад! Там. Не здесь.

Зарево пожара, грохот рушащихся домов, снопы искр – все это прошло мимо меня. Я видела перед собой только обезображенного болезнью ребенка, которому пыталась не дать умереть.

Как ни старалась, я, к своему стыду, прикорнула возле малышки, когда уже светало. Но видимо ненадолго, так как проснулась, услышав успокаивающее бормотание. Вскинулась, с трудом открывая заспанные глаза, которые молниеносно открылись, едва я увидела огонь, котелок над ним и моего несносного Добрыню, хлопочущего вокруг девчушки.

- Ты что тут делаешь? – зашипела я.

- Доброе утро, командир, - беззаботно улыбнулся негодник, - а она горит уже меньше. Твои лекарства и снадобья Мары помогают."

"- Я же запретила подходить!

- Моя вина, я ее вынес. Повесил на тебя обузу больную. А потому тебе отдохнуть не мешает, чай не железная. Я за детьми умею смотреть, у меня две сестры молодшие.

- Ты понимаешь, насколько рискуешь? – протираю руками заспанное лицо, стараясь размять затекшую шею.

- А я с тобой, командир, и в огонь, и в воду. Так что не гони – не уйду, - и неожиданно сквозь лицо мальчишки я увидела проступающие черты настоящего мужчины. Верного слову и твердого в своих поступках. Такое тоже не каждому дано, а в этом парне оно есть. И я испытываю за него невольную гордость. А потому, пряча улыбку – киваю.

- Оставайся. Посмотрим.

- Ничего со мной не будет. Мне еще тебе предложение делать, - бросает мне наглец с широкой улыбкой.

- Невесте своей будешь предложение делать. А я тебя, так и быть, усыновлю.

- Ну, это мы еще посмотрим!

Вот так, значит? Еще один с матримониальными планами. Вернемся, придется с мальчишкой заново поговорить, как следует. Влюбляться в учителя – это нормально, часто восхищение путают с чем-то большим. Но такое нужно прекратить резко и в самом начале.

Вот правда, чем дальше, тем предложение Драгомира сбежать в его сторожку, мне нравится все больше и больше. Устаю я от людей и их закидонов.