Чертовски неправильный парень

Морщинки вокруг глаз, они слишком заметны? Они должны быть такими заметными? И щеки. Сегодня они стали круглее. В последнее время я металась между обжорством и отказом от еды. Чертова отечность… была видимым доказательством отсутствия самоконтроля. Губы были слишком тонкими. Сегодня состоится гребаная фотосессия для помады. Они бросят один взгляд на мое старое жирное лицо и губы, как у пугала, и вышвырнут вон.

Я закричала. И мой крик эхом отбился от стен и проник внутрь моего тела, разбив трещины в сердце до того, что они стали больше походить на гребаные ущелья. Я умирала. Это было единственным объяснением того, почему все это приносило мне такую боль. Люди созданы для того, чтобы уметь переносить боль, но не такую. Не боль, от которой истекаешь кровью.

Я направлялась на съемку и, наверное, любой, кто сидел бы сейчас рядом со мной в машине, испытывал бы чувство стыда. Единственная причина, по которой я не стала блевать этим утром, единственная причина, по которой не зависла над унитазом, пока внутренности не начали бы болеть и кровоточить… было то, что я могу опоздать.

Я снова стала слабой, какой и была всегда.

И в глубине души я знала, что это не вина Ари. Знала, что нужно исправиться. Что стоит прекратить это делать.

Просто не понимала, смогу ли.

Когда несколько часов спустя я уходила со съемки, внутри был хаос. Каждый снимок получался плохим. Фотограф перепробовал все. Но не было искры, не было жизни.

Как это могло произойти?

Я чувствовала себя ходячим трупом.

Зазвонил телефон, и на какую-то секунду… сердце затрепетало. Но это был не Ари. Кларк.

Но он мне был не нужен.

Я свернула на дорожку к дому, в который не могла не вернуться. И заплакала.

Несколько дней спустя я тупо пялилась в телевизор, смотря неизвестно что, когда внезапно ворвался Ари. В его в руках был мой телефон.

– Что это? – выплюнул Ари.

– Верни его! – зарычала я и бросилась к нему. Но он поднял телефон над моей головой.

– Кларк написал тебе двадцать гребаных сообщений на этой неделе. Почему не послала его?

– Ну и что, что он пишет? Что ты сделаешь теперь, Ари? Подбросишь наркотики в мою машину? Заблокируешь его номер, не сказав мне? Заменишь гребаным своим? Или отследишь мой телефон, чтобы знать, когда мы разговариваем? О, подожди, ты собираешься занести его в гребаный черный список авиакомпаний?

– Может быть! – закричал Ари.

Я вздрогнула и отступила назад, агония пронзила тело. Это был первый раз, когда он повысил голос.

– Как ты могла так поступить со мной? С нами? – бушевал отец, прежде чем издал резкий всхлип, звук был абсолютно ужасающим.

– Это не то, о чем ты подумал, Джон. Ничего не было, – голос матери дрогнул.