Черный Лед

Если выберется – задачу с убийством Винсента можно считать выполненной и можно со спокойной душой возвращаться домой… или все таки попробовать добраться до мудреца самостоятельно. Ивану было уже не все равно из за чего же все таки ему приходится работать в столь ненормальных условиях?

Пока Иван копался в сумках погибших лошадей. Он чувствовал себя на удивление умиротворенно и спокойно. Не смотря на стычку у него не болел ни один сантиметр тела, хотя например на спину он упал достаточно неуклюже. Находясь в компании двух человеческих, одного орковского, и пяти лошадиных трупов Невзоров выбирал из походного снаряжения самое необходимое для текущей задачи. А задача была – найти и поймать Навирру или любого другого дроу который поможет выбраться из этого места.

Задача очень тяжелая. Спорно что правильнее – самому искать выход или искать своих спутников, которые к слову его чуть-чуть не зарезали. Руки Невзорова замерли на сумкой, снятой с пегой лошади. Разве чуть-чуть?

Иван поднялся в полный рост, поднес ближе факел, стянул куртку. Потрогал бок, рубашка была вся влажной, но боли по прежнему не было.

Руками на ощупь он нашёл место пореза. Глубокий, но заживший рубец четко прощупывался. Зажило не бесследно, но поразительно быстро.

Факел создавал очень неприятное, клокочущее освящение. Сержант снял двойную портупею, расстегнул рубашку, и положил её на сумку, в которой только что копался. Все верно, весь левый бок был испачкан в местами запекшейся крови, то же самое с грудью.

Невзоров потянул рубашку в разные стороны и разорвал её на две части. Потом еще на две. Получилась тряпочка. На этот кусок материи он вылил немного воды из фляги. Стёр кровь и провел пальцами по ранам. Только глубокие шрамы. Маленький, от острия лезвия на груди, когда меч прошел между ребрами через сердце насквозь и длинный слева, от той самой первой атаки Винсента. Проанализировав ситуацию Иван пришёл к выводу что он должен был быть мертв от таких ранений. Зачем-то сержант обернулся и взглянул на труп орка с изуродованным пулевыми попаданиями лицом, затем его взгляд перебежал на собственную нечеткую тень от света факела.

В тайне от всех сержант любил поговорить с собой, когда его никто не слышит. В нем было достаточно много лиричных и романтических нот, именно из-за них порой он на крыше встречал закат, именно поэтому поплелся вытаскивать старосту из подворотни. Неизвестно почему, но он всегда считал проявления своих чувств чем-то некрасивым, недостойным его как личности. Вот и сейчас даже перед собой он не изменил выражения лица, когда всю его сущность обуял страх. Противоестественное поведение его собственного тела, пусть оно и спасло ему жизнь, пугало.