Чёрная сова

— А-а-а, — удовлетворённо протянул Репей, — мой талисман, много раз терял — возвращалась. Спасибо! Кобылица у тебя резвая, поехал — снесло сразу, вместе с крышей...

Он поправил головной убор согласно форме, однако прикрыл глаза козырьком и стал похож на бровастого Мешкова. Даже голову втянул в плечи, сделал несколько шагов и обернулся.

— Уезжай отсюда, для собственного же блага. Тебя дети ждут.

Он больше ничего не сказал, только согнал назад свисающую на тощий живот кобуру с пистолетом, приладил оторванный погон, расправил плечи и пошёл в сторону заставы, чеканя шаг и размахивая склонённым флагом разорванного рукава.

Терехов хотел крикнуть, остановить, даже попросить прощения, но голос увязал в неуправляемом горле и раздавался лишь сиплый звук спускаемого паровозом лишнего пара. Репей ушёл несчастным, но гордым, непобеждённым, и Андрей остался в полном замешательстве, искренне не понимая, кого сейчас обрёл — надёжного друга или смертельного врага."

"Уже потом, когда несгибаемая фигура Жоры скрылась из виду, он запоздало спохватился, сообразил, что не оценил и ничего не сказал доброго однокашнику! Он же вчера весь день готовился к празднику и продумал каждый шаг. Хотел устроить всё оригинально, необычно, с приколами. Даже дружинников переодел и послал с бараном на поклонение «великому шаману», хотел создать сказку, разыграть, пошутить, показать, что в этой реальности всё возможно. Ему страстно хотелось этого долгожданного праздника! И наряжаясь в форму победителя, он мечтал предстать в этом образе, утвердиться, врасти в него. Надеялся, если пошла везуха, попёрло, убрал с дороги Мешкова — снимутся заклятья, и путь в чертоги Ланды откроется.

Терехов же ничего не сказал, не восхитился. Впрочем, причина была — говорить не мог. Но мог же думать! А он одной своей предательской мыслью всё испортил! Всё опрокинул, когда подумал, что если кобылица вытряхнет Жору из седла, то он сегодня никак не успеет встретиться со своей возлюбленной. Кобылица услышала его, словила «мыслеформу» и вытряхнула.

Всего одна мимолётная мысль — и праздник безнадёжно испорчен.

Приступ самоедства затухал медленно, вместе с болезненными толчками крови в ране. Жеребёнок наконец-то отвалился от соска и спал под брюхом кобылицы, а она вертелась рядом, то бодала его, то лизала голову и будила — хотела поднять: земля была сырая и холодная, а подстелить нечего, охапку сухого сена бы сейчас...

Терехов зашёл в кунг, осмотрелся и содрал с торцевой стены цветной бархатистый войлок. Сложив вдвое, выбрал место посуше, постелил и перенёс жеребёнка — тот даже не проснулся.

Серая ревниво понаблюдала за ним, отошла на несколько метров и с жадностью принялась щипать траву, то и дело поглядывая на внезапно обретённого детёныша.