Чёрная сова

Терехов на ощупь растопил её заготовленными сухими дровами, благо что лиственничный лес тут был всюду и много сухостоя, потом добыл из продуктового рюкзака банку консервированной фасоли, увесистый брусок щербета и сумку с орехами.

Она могла бы достать пищу сама, и делала это в гостинице, но сейчас, после приступа слабости и слёз, как после болезни, казалась ещё немощной и бессильной. Печка была тем хороша, что в ней не было видно огня, лишь лёгкие отсветы откуда-то снизу, поэтому она ела, сняв маску, и делала это не жадно и со вкусом, словно исполняла некий обязательный ритуал. Как выяснилось, в изоляторе она отказывалась от пищи, и это повлияло на отношение к ней следователя, который пригласил адвоката. А тот, в свою очередь, поднял на ноги городской женсовет, каким-то образом связанный с хозяином по прозвищу Прохор.

Когда Терехов вышел на улицу, оказалось, что там день, и на востоке видно зарево то ли восходящего, то ли уже заходящего солнца. Ветреный мороз уже почти задёрнул полынью, припорошив её сначала снежной коркой, но реки и озёра здесь существовали, как живые, и дышали. Пока Андрей озирал место, откуда-то с Ламы набежала лёгкая, незримая волна — вроде бы только ветер, движение воздуха, но образовавшуюся коросту на полынье взломало и унесло под лёд озера Мелкого. И тут же начала нарастать новая. Пока Терехов пластал мотопилой дрова и махал топором, всё это повторилось ещё дважды. Но как только день угас и небо посерело, подёрнувшись тучами, дыхание реки прекратилось, даже ветер перестал гнать позёмку. Природа словно проводила свет, умиротворилась и заснула. Следующий её вздох мог быть только с завтрашним восходом солнца, если оно ещё всходило.

Терехов просидел у полой воды до темноты, но больше не дождался проявления жизни. Скорее всего, дышало озеро Лама, лежащее посередине гор Путораны, и сюда, по кровеносной жиле реки, доходила пульсация крови — его признаки жизни, каким-то образом связанные с солнцем или солнечным ветром.

Ночью завернул мороз под сорок, поэтому Терехов спал в полглаза, опасаясь, что прогорит печка. Она же странным образом тоже будто ожила: при усилении мороза начала вдвое больше жрать дров, будто мёрзла сама или имела какой-то терморегулятор.

Андрей много раз ночевал в эвенкийских и ненецких чумах, с костром, в несколько раз просторнее, чем этот, где была вонь невыносимая, поскольку у входа стоял деревянный чан с мочой, в которой хозяева квасили оленьи шкуры. Уставший, он скоро принюхивался к этим запахам и спокойно спал до утра возле углей. Но сейчас он то раздевался от лучистого тепла печи, то кутался в спальник и дрожал, хотя под сплетением нержавеющих труб что-то светилось. И только утром догадался, что его лихорадит по одной причине — от присутствия чёрной совы...