Чёрная обезьяна

Вскрыл холодильник, пошуровал в холодке, нашел сосиску и старый сыр, начал грызть его как яблоко, пока шел к столу, потом вернулся за майонезом.

Дети проделали весь этот путь по большой кухне со мной: туда, обратно, туда. У холодильника дважды привставали на цыпочки, заглядывая.

— А есть что-нибудь вкусненькое? — он.

— Пап, дай чего-нибудь вкусненького! — она.

Из вкусненького варенье, они не хотят. Нет так нет.

Сосиску разогрел в микроволновке — она лопнула и начала там салютовать. Опять жена даст втык за то, что вся печка грязная внутри. Скажу, что не я.

(«Да, сосед», — скажет она.)

Вытащил тарелку, сосиска дымилась, искореженная.

— Ой, — сказал сын, глядя на сосиску.

— Вау, — протяжно сказала дочь.

Я внимательно посмотрел на дочку, она сыграла плечиком.

«Надо же, — подумал неопределенно, — девка уже…»

Встали по обе стороны от меня.

Я подумал и еще раз сходил к холодильнику за огурцом. Как вкусно: огурец, ошпаренная сосиска, сыр, вот хлеб еще достанем.

— Я тоже хочу огурец, — сказала дочь.

— А я сосиску, — сказал сын.

— Вы ели? — спросил я, пережевывая.

Они переглянулись: не помнят.

Опять встал, пошел к холодильнику. Сколько раз я открою-закрою его за время обеда — двадцать два или меньше? Яйца сейчас в гоголь-моголь взобьются. Кстати, да, яйца.

— Яичницу будете? — спросил, не оборачиваясь.

Когда вернулся — они вдвоем, ёрзая, сидели на моем стуле и доедали мой прекрасный обед.

— Пап, ты меня любишь? — спросила дочка весело.

— Люблю, люблю.

Треснул яйцом о край сковороды.

Сын смолчал, увлеченный вылавливанием огрызка сосиски, упавшего в банку с майонезом.

Дочка доела огурец и решила продолжить разговор с той же интонацией, как будто не произносила эту фразу семь секунд назад.

— Пап, ты меня любишь?

Вместо «ш» она произносит «с» — «любис».

— Нет, не люблю, — сам себе удивившись и не думая о смысле произносимого, вдруг ответил я, пошевеливая сковородой с яичницей.

— Как не любишь? — возмутилась дочь, глаза тут же наполнились слезами, и они потекли по, казалось, спокойному лицу — такая мука, что даже скорчить рожицу нет сил; хуже нет, когда дети так плачут.

— Господи, да люблю, конечно же, люблю, — перепугался я, едва не уронил сковороду и встал на колени рядом с дочкой.

— Так не бывает! — не прекращая плакать, очень высоким голосом сказала дочь. — Не бывает так: сначала любишь, потом не любишь!

(«Снацяла любис, потом не люби-ис!»)

В дверь позвонили. Я тоже заперся изнутри, из вредности.

Дети осыпались из-за стола. Толкаясь и голося наперебой «мама, мама!», кинулись к дверям.

Сейчас будут там сражаться за право придвинуть стул и провернуть замок.

— Ну, дети, я пошел. Мама пришла, — сказал я сам себе, глядя в яичницу, с трудом сдерживаясь, чтоб с размаху не влепить ее в стену.