Чёрная обезьяна

Всё те же глаза чуть навыкате, ноздри, скулы, африканские губы, но кожей отчего-то побелел — может, оттого, что целые дни проводит в этом подземелье, света белого не видя.

Он улыбнулся мне приветливо, как будто ждал меня.

В лифте спокойно посмотрел мне прямо в глаза.

— Подросли? — произнес я первое, пришедшее в голову.

В ответ Милаев с подростковой непосредственностью хмыкнул, чем безоговорочно расположил к себе."

"— Ну, — ответил он мне после некоторой паузы. — Возмужали… Похорошели.

У Милаева было влажное лицо, и почему-то казалось, что щеки у него сладкие. Как будто кто-то почистил апельсин и вытер об него руки.

— По Радуеву не соскучились? — спросил Милаев.

Я покачал головой: не соскучился.

— Ну и правильно, он умер, — легко согласился Милаев.

— Он же умирал уже? — удивился я.

— Опять, — посетовал Милаев.

Я всё пытался вспомнить тех чад, что видел за стеклом в лаборатории, но смутно прорисовывались только их разноцветные головы, лица не всплывали.

…одинаковые, как орехи…

Мы сразу прошли к детской кабине, Милаев открыл двери, и я опять увидел их.

Недоростков переодели в какие-то другие одежды — тогда была незапоминающаяся, однотонная, серая одежда, сегодня цветные рубашки и вполне себе джинсы.

Русый ходил по странной окружности — словно обходя ямы.

Темный лежал на кровати, спиной к нам. Спина ничего не выражала. Он спал.

Разномастный — с рыжиной и клоком седых волос — скрябал над столиком голову ногтями и смотрел, как сыплется перхоть. Судя по обильному, будто кто-то чихнул в муку, белому налету, занимался он этим очень давно. Так весь череп можно соскрябать.

Бритый мальчик набычившись сидел напротив девочки, а та опять рисовала.

— Что она рисует? — спросил я.

— Да, нашим психологам тоже очень любопытно. Людей не рисует никогда, представьте. Только деревья, траву, солнце, луну. Тучки. Птичек. А людей у нее нет.

Нет людей. Нет. И что?

Я думал, что приду и на этот раз сразу пойму нечто важное.

Ничего не понял.

— Слушай, — попросил я Милаева. — Мне тут душно… Пойдем куда-нибудь… Есть тут комната с форточкой, в этих казематах?..

— А то, — сказал Милаев.

Через семь минут мы сидели в белом помещении с замечательным кондиционером, обдуваемые со всех сторон так, что я даже под стол заглянул — откуда там веет мне прямо в брючины.

Милаев приготовил кофе, пока я четыре раза покурил.

— Изучали их игры, — сказал Милаев, уютно усевшись напротив. — И знаешь, они ничем не отличаются по составу, интенсивности, атрибутам действия от обычных игр в их возрасте. Пожалуй, степень агрессии даже занижена.

— Им показывают сцены убийств, — продолжил Милаев, помолчав. — Они пугаются и смотреть не хотят. Даже плачут…

— Так они все-таки плачут? — несказанно удивился я.

— Да, — легко согласился Милаев.