Чёрная обезьяна

За ночь эта пакость сожрала, кого успела сожрать, остальных изуродовала, самая большая особь по прозвищу Мексиканец пыталась избежать общей участи, волоча за собой нежные кишки.

Я снял крышку с аквариума и запустил на кухню Муху. Через пару часов аквариум был пуст.

Белый голубь в это время сидел на шкафу и молча смотрел в сторону. После случая с рыбками он покинул наш дом."

"В тринадцать лет мне страшно захотелось собаку, как в кино про Электроника, «а, мам?».

Мама вроде и не против была, но по-доброму сказала, что две собаки — это много, у Шершня был аппетит как у душары, а выглядел он как хороший дембель.

Я затаился. В ту минуту во мне поселился взрослый человек, тать, подлец и врун.

В страсти по новому псу Шершня я разлюбил. От его «мама» меня всего кривило.

Однажды собрался и, весь покрытый липким ледяным потом, отправился с ним на вокзал, купил билет до какой-то, напрочь забыл какой, станции Велемирского направления.

Уселись на желтую лавку. Шершень спокойно смотрел перед собой, расположившись у меня в ногах.

Вышли, я дождался обратной электрички и шагнул в нее за секунду до того, как закрылись двери.

Шершень даже не смотрел на меня, как будто ему было стыдно. Он так и остался сидеть на асфальте, не пошевелившись.

— Я думаю, он мог бы вернуться, нашел бы дорогу… Просто не захотел.

Алька посмотрела на меня, потом мимо меня, потом снова на меня. Ничего не ответила.

Вскоре после того, как Шершень исчез из нашего дома, ушла и Муха, неведомо куда. И с лягушками какая-то напасть стряслась. Наверное, им некому стало петь.

Они умерли, и остались одни тараканы.

— А щенок куда делся? — спросила Алька.

Поленившись спросить «какой щенок?», я молча смотрел в окно электрички, немедленно соскальзывая глазами с любого предмета — ни на чем не желали задержаться. Скучные лавки вагона, серые столбы перрона.

Не… бо…

И жа… ра…

Электричка шла сквозь пекло, не остывая ни на единый градус.

Я долго тер потные виски горячими кулаками.

— Почему ты носки все время носишь какие-то странные? То оранжевые, то в белых полосочках? — спросила Аля.

Я осторожно открыл глаза. Она смотрела мне на ноги.

Плохой вопрос, не хочу отвечать.

Она о чем-то другом меня только что спрашивала… Про щенка.

— Сдох от чумки, двухмесячный, — ответил я, когда Алька уже отвернулась.

— Говорят, Велемир красивый город, — немедленно простила Алька мое молчание; ей хотелось разговора.

Напротив, через одну лавку, сидели мужик и баба. Мужик копошил рукой у бабы в цветастой юбке, как будто потерял у нее в паху что-то вроде часов. Баба как будто думала о своем — потерял и потерял. Хорошо поищет — найдет.

С ними был ребенок. Повернувшись спиной к родителям, встав коленками на лавку, он лизал железный поручень, и делал это довольно долго.