Сафари на черепашку

Приходя в гости к Лене Котовой, чьи родители служили Мельпомене[3], или забегая к Толе Раскину, папа которого был пианистом, я оказывался словно у себя дома, даже мебель в большинстве случаев повторяла нашу, о книгах я уже и не говорю, тома Вальтера Скотта розового цвета, «серый» Джек Лондон, «оранжевый» Майн Рид, «темно-зеленый» Диккенс и обязательно собрание сочинений Ленина, все пятьдесят пять толстых томов.

Мы сидели на польских стульях, пили чай из сервиза, сделанного в Чехословакии, зажигали люстры, произведенные в ГДР, и смотрели телевизор «Рубин».

Но зеленый дом и его жильцы тогда казались анахронизмом на общем фоне. Когда в районе началось массовое строительство кооперативов, здание с белыми балконами уже высилось между деревьями, и там давно обретались ученые. Квартиры у них были невероятные, похожие на лабиринты с загогулистыми коридорами, мебель, на мой тогдашний, детский взгляд, жуткая: резные буфеты, столы на львиных лапах, зеркала в бронзовых рамах. Я часто ходил сюда в гости к однокласснику Алексею Вассерману. Если честно, меня привлекал не сам Леша, а его дед Иосиф Давидович, энциклопедически образованный историк. Какая у него была библиотека! Иосиф Давидович охотно давал мне книги, требуя лишь аккуратно обернуть их в бумагу.

Потом старик умер, мы закончили школу и разбежались в разные стороны, Лешу я практически никогда не вижу, а об Иосифе Давидовиче вспомнил лишь сейчас, войдя в знакомый с детства подъезд.

Глава 17

– Сюда, сюда, молодой человек, – раздалось из приоткрытой двери, когда я вышел из похожего на клетку для канарейки лифта, – идите налево.

Я вступил в просторную прихожую, в ту же секунду вспыхнул свет, хозяин – сухонький, подтянутый старичок – воскликнул:

– Ванечка! Сколько лет, сколько зим! Ну отчего мне не назвали твою фамилию? Просто сказали: нашего корреспондента зовут Иваном Павловичем! Господи, какая приятная неожиданность! Значит, ты теперь служишь молоху по имени «телевидение»?

Слегка ошарашенный, я вгляделся в хозяина: невысокий, щуплый, абсолютно седой дедок. Впрочем, осанка у Загребского молодцеватая, он не согнут крючком, да и поговорка «Маленькая собачка до старости щенок» придумана не зря. Но вот лицо профессора сразу выдает возраст, глаза, правда, яркие, однако морщин неисчислимое количество.

– Не узнаешь меня! – скорей утвердительно, чем вопросительно воскликнул Загребский. – Конечно, столько лет не встречались.