Сафари на черепашку

Правда, потом, остыв, Элеонора назначит пенсию близким покойного, установит на могиле монумент, привезенный за бешеные деньги из Рима, устроит фестиваль памяти погибшего, – словом, отмучается совестью по полной программе, но это будет потом, после убийства. Ярость вскипает в Норе, словно пена на молоке, стихийно и бесконтрольно. Впрочем, сравнение не совсем верно: выключив огонь под кастрюлей, вы добьетесь мгновенного «затишья», белая масса опадет, а в случае с Норой не поможет ничто, ее гнев утопит вас безвозвратно. В этом они схожи с Николеттой, та тоже вспыхивает, как тряпка, смоченная в бензине, но с маменькой припадки случаются по шесть раз на дню и никаких угрызений совести она потом не ощущает.

Занятый своими мыслями, я дошел до машины, сел внутрь, повернул ключ в зажигании и с огромным изумлением услышал ровный шум мотора, по непонятной причине автомобиль, казавшийся вчера мертвым, сегодня демонстрировал полнейшую готовность к работе.

В кармане ожил мобильный, я взглянул на дисплей и, подавив тяжелый вздох, сказал:

– Да.

– Можно и повежливей разговаривать с матерью! – донеслось из трубки.

Наверное, сегодня на солнце затмение или наступил парад планет – сначала Нора на меня наорала, теперь черед сердитой Николетты.

– Сижу у аппарата, – злилась маменька, – жду звонка от тебя – и полная тишина. Когда-нибудь, Вава, ты опомнишься, бросишься искать меня и поймешь – мать, обожающая тебя, скончалась, лежит одна в квартире, никем не погребенная. Ведь у меня больное сердце…

Я перестал воспринимать речи маменьки, с детских лет у меня выработался некий защитный механизм: если Николетта говорит более двух минут, у сына связь с внешним миром обрывается. Ящерица, если ее пытается схватить враг, отбрасывает хвост, скунс испускает дикую вонь, а я теряю слух, – наверное, добрая природа решила помочь господину Подушкину сохранить таким образом остатки психического здоровья.

– …операцию делать поздно, поэтому следует принимать лекарства, – вдруг включился мой слух в голове, – целый список!

Я кашлянул.

– Николетта!

– Не перебивай меня, – заорала маменька так, что ей позавидовал бы даже сержант, строящий солдат-первогодков, – я на краю могилы! Мне нужны лекарства.

Я подавил вздох. Если смерть занесла над тобой косу, никакие таблетки не помогут.

– Записывай…

Вот тут я изумился до остолбенения. Примерно раз в году, весной, ближе к майским праздникам, когда в светской жизни наступает затишье, маменька сказывается больной. Нет, поймите правильно, Николетте и в другое время года ничто не мешает падать в кровать со стоном: «Я умираю».

Просто весной ее «болезнь» принимает глобальный характер, Николетта торжественно прощается с друзьями, призывает к смертному одру меня.