Череп под кожей

Корделия задалась вопросом, было ли это вызвано тем, что причина смерти казалась очевидной, или он просто был занят другим телом. Зато приехал полицейский хирург, чтобы подтвердить факт смерти и провести предварительный осмотр. Это был крупный общительный человек в резиновых сапогах и вязаном свитере с заплатками на локтях. Он поприветствовал полицейских как давних собутыльников, и его веселый голос наполнил безмолвное утро. Только когда он опустился на колени и принялся копаться в чемоданчике в поисках термометра, наблюдатели молча отошли от окна и скрылись в гостиной, устыдившись собственного поведения, в котором вдруг распознали неприличное любопытство. Но именно из окон гостиной они меньше чем через десять минут увидели, как тело Мунтера понесли через арку к катеру. Один из носильщиков сказал что-то другому, и оба рассмеялись. Вероятно, они обсуждали тяжесть своей ноши.

Полицейский допрос в связи со второй смертью продлился недолго. В конце концов, они не многое могли рассказать, но Корделия считала, что даже это немногое покажется подозрительно одинаковым в устах разных людей. Когда настал ее черед, она отправилась в кабинет, отягощенная убеждением, что ни одному ее слову не поверят. Гроган буравил ее взглядом через стол, его светлые глаза, в которых горел недружелюбный огонек, покраснели, словно он не спал всю ночь. Две музыкальные шкатулки стояли перед ним на столе бок о бок.

Когда она закончила рассказывать о появлении Мунтера в стеклянных дверях, о том, как обнаружила тело и как нашлась музыкальная шкатулка, надолго воцарилась тишина. Наконец Гроган спросил:

– А зачем вы вообще отправились в комнату в башне в пятницу вечером?"

"– Из чистого любопытства. Мисс Лайл не хотела видеть меня на репетиции, а наша прогулка с мистером Уиттингемом подошла к концу. Он устал и отправился отдыхать. Я не знала, чем себя занять.

– И вы решили развлечь себя осмотром башни?

– Да.

– И потом поиграли с игрушкой?

Он произнес это так, словно она была надоедливым ребенком, который взял чужую игрушечную машинку. Со злостью, смешанной с ощущением безнадежности, она поняла, что не сумеет ему объяснить, что заставило ее взять в руки шкатулку, не сумеет объяснить, что какофонией она хотела заглушить страдания. Но даже если бы она призналась в причине своих терзаний – рассказе Айво о смерти ребенка Толли, – вряд ли ее история показалась бы более правдоподобной.