Человек в чужой форме

Некоторое время шли молча, потом Оля, которую распирало невыносимо, задала универсальный вопрос:

— Вот что в голове у таких дамочек?

Он солидно поддакнул:

— В самом деле, что?

Опытный в общении с этой отдельно взятой красавицей и умницей, он предпочитал сначала выяснить предмет дискуссии, а до того огульно поддакивать."

"— Пьяная, вылетает на мороз в туфлях, несется под горку, в лес. Потом начинается: спаситепомогите, меня, несчастную, ссильничали…

— Или что похуже, — со знанием дела добавил парень, — может, гулящая?

Оля, вздернув нос, глянула снизу вверх и все же свысока:

— Само собой, какая же еще! Рыжая, вырез до пупка, когти полированные, да еще и губы крашеные — фу!

Колька, вспомнив пьяницу-красавицу, лишь ухмыльнулся.

— Интересно, что за военный? — вслух размышляла Оля. — Никогда его не видела.

В «Летчике-испытателе» народу было мало, и все наперечет. Упрямых зимовщиков знали в лицо, и не только письмоносица товарищ Ткач. Летчики запросто, не чинясь, как простые землеходящие, наведывались в магазины, смотрели кино, бегали на лыжах. Согласившись, что тоже никогда его не видел, Колька замолчал.

В окне Гладковых было светло. Вера Вячеславовна трудилась.

— Чайку попьешь? — спросила Оля, берясь за дверную ручку.

Колька представил себе Гладкову-старшую, неестественно спокойную, осунувшуюся, с покрасневшими, но неизменно сухими глазами, и снова без тени духов, цветных платочков, сережек.

«Нет, не хочу», — решил парень и отказался:

— Что ты, неловко, поздно уже.

Поцеловались и распрощались.

… На обратном пути Колька размышлял: а ведь неприятно будет приходить домой, а бати нет. Отец, он такой тихий, даже незаметный, никогда не лезет с нотациями, не дает советов, когда не просят. Не как иные: так, я все понял, сейчас наставлю — а сам дурак дураком. Нет, отец молча занимается своими делами, не чураясь при этом ни прибраться, ни окна помыть, ни собрать поесть. Кисель сварить или свой знаменитый борщ с мозговой костью, вареное мяско с которой полагалось, тонко настрогав, поглощать, погрузив его в самодельную горчицу — вырви глаз…

Конечно, не это главное. Просто Колька и самому себе бы никогда не признался, как до сих пор чертовски рад, что отец жив и что со времен его возвращения никак не может ни нарадоваться этому факту, ни намолчаться с ним. Разговаривали-то они, как и положено мужикам, редко.

Выяснилось, что и у Пожарских горел свет.

— Ты что, меня ждешь? — сурово вопросил Колька.

Игорь Пантелеевич тотчас возразил, указывая на бумаги и какие-то немецкие журналы, разложенные на столе:

— Конечно, нет, тружусь вот. Замерз, что ли? Чайку?

И тотчас отправился на кухню.

Вымывшись и переодевшись, Колька чаевничал, пристроившись с другого края стола.