Человек с двойной тенью

 – А то кто же! Разоблачил целую шпионскую сеть! Предотвратил диверсию на шахте! Рисковал жизнью! Кто же ты, как не герой?

– Тогда записывай в герои и себя, – сказал Федор. – И Ульяну. И всех своих орлов. Что я без вас? Мы делали общее дело. А вообще будем говорить друг другу всякие приятности после войны. Сейчас надо воевать.

– Вот это точно! – согласился Расторгуев.

– Как там наши шпионы? – спросил Горюнов. – Упорствуют?

– Я бы так не сказал, – усмехнулся майор. – Можно даже сказать, что наоборот – говорят наперебой. Во всех подробностях.

– Вот и ладно, – сказал Федор. – Связь с Новосибирском имеется?

– Да.

– Тогда соедини меня с моим начальством. Надо доложить о результатах работы.

Спустя минуту связь была готова, и Федор взял трубку.

– Полковник Васильев слушает, – сказал голос на другом конце телефонной линии.

– Старший лейтенант Горюнов, – сказал Федор. – Докладываю. Операция завершена удачно, крысы пойманы, посажены в клетку и грызут друг друга, черная свеча не загорится. – Он помолчал и добавил совсем не по-уставному: – Вот…

Какое-то время на другом конце провода молчали, а затем полковник Васильев спросил:

– Подмели за собой чисто? Никаких ошметков не осталось?

– Никаких, – ответил Федор. – Подмели и вымыли. Чисто – можно даже танцевать. Даже чище, чем хотелось бы…

– Хорошо, – сказал полковник, и Горюнову показалось, что он улыбнулся. – Возвращайся. Подробности доложишь, когда вернешься.

– Есть, – сказал Федор и положил трубку.

– Отбываешь? – спросил Расторгуев.

– Да вот, приказали, – ответил Федор.

Расторгуев ничего не ответил и лишь молча покивал. Какое-то время они сидели и молчали, а затем Федор сказал:

– И все равно я не понимаю… Я говорю о Геппе и о Миловидове. У Геппа была обида на советскую власть, это понятно. Все-таки его сняли с места и выслали… Но все равно – разве можно заглушить свою обиду, убив сотни невиновных людей? Ведь если бы им удалось взорвать шахту, то… – он не договорил и лишь вздохнул. – А взять того же Миловидова. Ведь у него и вовсе нет никакой обиды на власть, он ей в ножки должен бы поклониться. Ведь она ему все дала. А вот…

– Миловидов погубил себя сам, – сказал Расторгуев. – А вернее сказать, его погубил неуемный интерес к женскому полу. Ведь как получилось. Там, в Сталино, его заметила эта курва, уложила к себе в постель. Ну и лишился человек политической бдительности. А без политической бдительности ты кто? Хуже всякой тряпки. Так-то.

– А по-моему, он просто слабый, – сказал Федор. – Душа у него гнилая. Вот и все объяснение.

– Может, и так, – согласился майор.

Они еще помолчали, а затем Горюнов сказал:

– Ладно, Антон Кузьмич, пойду я. Есть у меня еще и другие дела.

– А то как же! – самым невинным тоном произнес Расторгуев.