Чекисты

После его убийства просто обезумел. Теперь призывает с трибуны давить контрреволюцию: «Дайте мне винтовку. Я их сам! Как и любой другой наш трудящийся человек! Давить, нещадно! Бескомпромиссно!» И нисколько не лукавил – искренне верил в это. На этой почве Антонина вдрызг разругалась с ним. Бросила в лицо: «Вам бы лучше не врагов, а друзей искать!»

– Тоня, положение действительно очень опасное. И бить будут не только по мне. Обычно начинают с окружения. А кто мое окружение? Это ты.

– И что мне теперь, не дышать? – она упорно гнула свою линию.

– Просто меньше болтать. Кто тебя за язык тянет? Что ты все на людях убиваешься по профессору и его «окололитературному обществу»? Они твои родственники?

– С ними обошлись жестоко.

– Со многими обходятся жестоко. И что, нужно самой совать шею в петлю?

– И что, всем нужно молчать?

– Тебе нужно выжить… Антонина, я без тебя не смогу. Просто погибну.

Я встал, обнял ее.

Она замерла. И всхлипнула.

Я нисколько не лукавил. Полина, первая жена моя, очень много значила для меня. Занимала огромное пространство моего существования. Но она была как бы моей собственностью. Тем, что мне необходимо. С кем мне удобно. А вот с Антониной чувства несколько иные. Она была частью моей души.

Бывает так, что люди созданы друг для друга. И тут не столько важны какие-то внешние и психологические свойства. Просто обрушивается однажды ощущение – мы те, кто искали друг друга всю жизнь. А многие ведь так и не находят свою половину, оставаясь с ощущением чего-то несделанного в жизни и очень важного. А мы с Антониной нашли. И нас теперь не разорвать. Это не романтическая страсть, не вожделение. Это нечто большее, бездонное и космическое, чего словами не объяснить. Спокойная вечная уверенность людей, которые составляют две части единого целого. И это не проходит с годами, как юношеская любовь. Это чувство только укрепляется.

– Теперь слушай, Тоня, очень внимательно, – перешел я на деловой тон. – Ты не носишь секретные документы домой. Не общаешься с людьми, нелояльными нашей власти. Не распускаешь язык и не защищаешь никого. Сокращаешь круг общения до минимально необходимого.

– И ухожу в монастырь.

– Нет, остаешься на месте. С монастырями ныне тоже проблемы, – хмыкнул я.

– То есть я уже буду не я.

– Ты и будешь собой. Только закройся от мира. Мы должны выжить. Мы оказались в центре урагана, и нам нужно учиться порхать в этой среде. Я умею. Ты – нет. Поэтому делай, что говорю.

Она глубоко вздохнула. Помолчала."

"– Думаешь, мне легко? Иногда кажется, что лучше бы меня зарубили в Гражданскую – ушел бы молодой и в славе. Но у каждого своя ноша, которую мы обязаны нести, чтобы оставаться людьми… Ну, так как, Антонина?

– Да. Да.