Чехов. Книга 3

— Тебя зацепило?

— Скажете, вашество. Так царапнуло чуток…

— Не ври мне, — строго оборвал я оправдания слуги, а тот вздохнул и уронил голову.

— Я все починю и постираю, вашество. Я ж не девка красная, чтобы жаловаться и ныть.

Не слушая оправданий, я распахнул его пиджак и глухо выругался.

Поперек груди на рубашке тянулась длинная рваная дыра, густо заляпанная кровью.

— Ты с ума сошел? — возмутился я. — Надо лекаря срочно вызвать! Идем в дом. Ты идти можешь?

— Павел Филиппович, я в порядке. Все хорошо. Чего вы со мной как с маленьким?

Я крепко держал его за локоть и тащил за собой. Фома нехотя ступал к порогу, но при этом не выглядел бледным или умирающим.

— Ты должен был сразу сказать, что ранен. На площади были лекари. И ты столько времени провел с порезом на груди.

— Да нет там раны, вашество. Царапинка токма. Да и та уже не кровит.

Бросив на парня суровый взгляд, я втолкнул его в дом и громко выкрикнул:

— Любовь Федоровна! У нас раненый!

— Кто? — тотчас появилась призрачная дама.

Ее лицо мало походило на человеческое, видимо, из-за того, что она испугалась моего заявления.

— Фому ранили.

— Как же так? Да что ж такое? И как его угораздило? Небось дорогу не уступил каким-нибудь бандитам!

— Мы были на площади. Там взорвали…

— Я слышала уже, — перебила меня Виноградова и замерцала, почти исчезая и вновь проявляясь. — Призраки гудят по всему городу.

— Ох уж это ваше духорадио, — отмахнулся я. — У нас есть аптечка? Хоть какие-нибудь лекарства? Бинты?

— Бин… что? — растерялась женщина и странно покосилась на Фому.

— Не надо бинтов, — пробасил он и прижался спиной к стене. — Нет у меня раны. Она уже стянулась.

— Глупости! — возмутился я. — Ты решил в героя играть?

— Да что с ним будет, Павел Филиппович? — внезапно спокойно уточнила Любовь Федоровна. — Только бинты переводить. На нем же все, как на собаке заживет.

— Да как вы можете? — не унимался я. — На какой собаке?

— Она меня собакой назвала? — насупился парень.

— И что он мне на это ответит? — фыркнула женщина и бесцеремонно растянула в стороны полы рубашки на груди Фомы, отрывая уцелевшие пуговицы."

"Я собрался накричать на нее, но замер и не нашел слов, чтобы выразить эмоции. Раны на Фоме и впрямь не было. Вся его кожа была покрыта множеством рубцов, словно его часто резали, рвали, царапали. И делали это в разное время, судя по цвету и форме шрамов. На коже буквально места живого не было.

— Что… как? — я вдруг осознал, что подобные травмы не пережил бы ни один человек. Даже сегодняшняя рана, которая повторяла разрез на ткани рубахи, еще алела и была ужасающей. Вот только она и впрямь не была открытой.