Час шестый

Давно не видал он Якова Меерсона, переведенного из района прямо в Архангельск. Теперь тот, может, уж в самой Москве. Но и без Якова Наумыча Сопронов знал, что ему делать, куда и о чем писать. Давным-давно с большим трудом он выпросил у Веричева листок фиолетовой копирки и послал свою объяснительную сразу в два московских адреса: секретарю ЦК Кагановичу и товарищу Сольцу в Контрольную комиссию.

Он послал бумаги еще до сенокоса. И нынче терпеливо ждал столичных ответов. Он знал, был уверен, что рано или поздно ответ придет… Сначала на обком, после на райком. И еще неизвестно, как это все отзовется на следователе Скачкове…

— Не соберутся, пока стогов не смечут! — сказал Игнаха и без разрешения ушел домой.

Предрик Микулин переглянулся со следователем, и оба подались в избу.

Кеша сидел на стуле уже много часов подряд, нога на ногу, то на одной ягодице, то на другой. Зырин побежал к своему колодцу, якобы за ведром воды, да там в заулке и скрылся. Куземкин тоже маялся от жары за столом, а народу не было.

Между тем солнышко успело сделать свой полукруг над тихой Шибанихой. Оно начало склоняться. После очередного загаркивания Миши Лыткина явился на сход сивый и совсем одряхлевший Жук. Сам Жучок не спешил на собрание.

— Дедко, а где сам-то хозяин? — громко спросил Митька, но старик был настолько глух, что даже не обернулся на этот крик.

После Жука приплелась Таня кривая, затем продавец Зойка Сопронова. Эта поглядела на присутствующих и сказала:

— Дак ведь никого еще нет!

И ушла.

А дальше пришла из поскотины скотина, и началась катавасия с нею…

Лишь на закате, часам к десяти вечера, народ потихоньку начал собираться, и то у лошкаревского дома. Миша Лыткин всех переправлял к мироновской зимовке, то есть к новой конторе. Бабы, несмотря на сенокосную усталость, приодетые, загорелые, судачили, что сесть не на что, что все на двух тесинах не поместятся. И кое-кто сбегал домой за скамейкой, усаживался поудобней. Девки взаправдашние стояли отдельно, они сперва только шушукались насчет приезда Микуленка, потом заговорили смелее. Почти все женские пересуды касались ольховского жениха Васьки Пачина да невесты Тоньки-пигалицы. Мужики судили-рядили про хорошую погоду и про все дневные труды, народ постепенно копился. Но копились и вечерние, теперь уже почти ночные комарики…

— Ванька, Ванька, гляди, у тебя на лобу-то кто сидит! — сказал счетовод Зырин. — У обоих уж и брюхо красное, а ты не видишь…

— У меня, Володя, на лобу глаз нету, — сказал Нечаев и прихлопнул сразу двух напившихся комаров. — Кровососы, понимаешь… Откуда их столько и набралось?

— Как откуда? — кротко заметил Жучок. — Все из райёна летят, больше неоткуда… Вон, говорят, и Ковка Микулин присвистал.