Час шестый

Ветер над берестяной крышей не летал и не порывался, он просто гнул и давил сосновые кроны воздушной своей тяжестью. Павел мысленно дивился дедкову зрению, глубоко вдыхал влажный лесной воздух. Ровный мощный поток ветра летел с юго-запада. Гудело вокруг все, шумело в сосновых и еловых верхах, широко и безостановочно, словно вода, падающая с какой-то безбрежной небесной плотины. Так же, с такой же упрямой и добротной настырностъю, ровно и бесконечно шумят жернова, перетирающие сухое зерно, засыпанное в мельничный кош до самых краев… И слова, по складам произносимые дедком, вплетались в тот бесконечный таежный шум. Теперь Никита Иванович читал Евангелие от Луки:"

"— Бе же час яко шестый, и тьма бысть по всей земли до часа девятого. И померче солнце, и завеса церковная раздрася по среде. И возглашь гласом велиим Иисус, рече: Отче, в руце твои предаю дух мой…

Откуда Никита Иванович знает по-старинному? Говаривал однажды, что давно, еще при царе Александре-освободителе, псаломщик показал буквицы: аз, буки, веди, глаголь, добро… Складывать слова и разбирать их под титлами получилось будто бы само, когда сличал с книгой то, что уже знал наизусть. Павел и сам учился чтению таким же способом, но уже по иной азбуке и без титлов. Письму же научили его в Ольховской школе…

Дедко читал у огня монотонно и ровно:

— И вси пришедши народы на позор сей, видяще бывающая, биюще перси своя возвращахуся…

Становилось теплей. Павел открыл входное полотёнышко, снова вылез на волю. Сильный воздушный поток захлопнул за ним дедкову дверку, сколоченную всего из трех, но довольно широких, сосновых тесаных плах. Дверка ходила на каповых деревянных петлях. Павел прямо у входа набрал горсть черники, бросил ее в рот. Раздавил ягоды языком: половина зубов осталась в печорской тундре.

Он прислушался к лесу и не различил никаких звуков, никаких голосов: ни человечьих, ни птичьих, ни заячьих.

Верховое болото шумело от ветра, стройные высокие сосны трепыхались верхами, всех их гнуло туда, на восток. Но они не хотели гнуться и лишь вскидывались в ту сторону. Глухие сырые болотины с еловым лесом вокруг сухого соснового пятачка шумели еще тревожнее. Дедко Никита срубил избушку как раз на границе верхового чернично-морошкового и сырого болота, переходящего в еловый сузём. Там и днем, и особенно в непогоду, стояла вязкая тьма. Коренья поваленных давними вихрями елей с вывороченной на корнях подзолистой почвой торчали как привидения. Сухостой, крушина, чапыжник, обросшие мхом пни умерших елей пугали и блазнили, холодили в душе. Чтобы прогнать накатившийся страх, Павел Рогов представил близкую вырубку, откуда возили бревна для мельницы.