Час шестый

Киря, сапожник, приехавший из Ольховицы с попутной подводой, довольный, только что накормленный, раскладывал на лавке инструмент: клещи, молотки, ножи, шилья и рашпили, устанавливал складное сиденье. Моток уже готовой дратвы он повесил на гвоздик в простенке. Пучок запасной щетины, смоляной вар и банку с черною краской выложил Киря на подоконник. Сапожный передник и шпандырь положил слева на полу, чтобы были всегда под рукой. Справа под лавку он еще раньше затолкал громоздкий мешок с колодками. Деревянный крюк — гладкая, вытесанная из соснового корня доска в образе громадного сапога — тоже лежал покамест под лавкой. На этом крюке и вытягивают кожаные крюки — цельные с головками голенища.

— Больно ты, Киря, много места занял, всю лавку и всю подлавку, — произнес Киндя Судейкин, пришедший глядеть сапожника. — Экой ты стал широкой!

— А сколько ему надо, столько и пусть! — возразила хозяйка Опросинья. — У нас место некупленное.

Киндя не возражал.

Мать счетовода убирала со стола посуду после ужина. Она собиралась теперь ставить самовар. Сапожников шибановцы испокон веку чтили, так же как пастухов.

В избе возилось с полдюжины любопытных подростков, они выспрашивали у Кири, это что да это зачем. Польщенный Киря объяснял подробности. Особенно заинтересовала ребят низкая складная седулка на кожаных лентах. Киря привстал с нее, чтобы показать что-то, а Судейкин тихонько отставил сиденье с прежнего места. Киря, не заметив подвоха, начал садиться и под смех ребятишек шлепнулся задом на пол. Опросиуья обругала Судейкина «фулиганом», а сапожник, ничуть не обидевшись, сказал:

— Сколь худо, что глаза-ти выросли спереди, а не сзади.

— И рога, Кирьян, тоже иной раз спереди. Возьми вот беса либо козла. Сзади-то у них один фост.

Пришла соседка Зыриных Самовариха. Со свежим пылом началось обсуждение всех новостей. Бабы выспрашивали у Кири, что он слыхал про сельсовет, про Игнатья Сопронова. Киря мало чего знал. Дальше речь зашла про ольховскую лавку и про выселенок, но разговор то и дело возвращался к «медвежьему следу».

— Дак он чево, и зимой тамотко будет жить? — спросила Самовариха.

— Медвидь? Конешно, будет, — ответил Киндя. — Где ему больше жить? Ляжет в берлогу и захрапит. Глядишь, и проспит пятилетку-то…

— Сиди, к лешему! Я не про медвидя и спрашиваю!

— Беда ходит не по лесу, по людям, — сказал сапожник.

— По лесу-то она и ходит, — не согласился Судейкин. — И на телеге ездит. Вон хоть Жучка взять. Рыжики-то возит возами. Опросиньюшка, а вы с Володей насолили, поди-ко, не одну тонну?

— Сиди, к водяному! Тебе только и дела бухтины гнуть.

— Я бухтины гну не больше людей. А Сталина с Лениным намного меньше.

С медведя переключились на пастуха.