Няня из Чайноботтам

Обсуждали они какую-то чушь: доктор справлялся о самочувствии сестры собеседника и расспрашивал его отчего-то о паровозах, как будто Дылда внезапно заделался их знатоком.

Долго кеб не ехал и прошло едва ли пять минут после отбытия с кладбища, когда тот встал, и оба пассажира покинули салон.

Экипаж отправился дальше, а загодя соскочивший с подножки и укрывшийся за деревом Шнырр с удивлением увидел, как доктор и констебль попрощались и разошлись в разные стороны. Доктор быстрым шагом направился вдаль по аллее в сторону улицы Дырявых Люков, а констебль, озираясь по сторонам с очень подозрительным видом свернул в ближайший переулок.

Шнырру отчаянно захотелось раздвоиться и последовать за обоими, но пришлось делать выбор. Сложные выборы он всегда решал при помощи безотказного способа – детской считалки, и тут же ею воспользовался, тыча поочередно грязным пальцем в двух отдаляющихся джентльменов:

Ини, мини, мани, мо.

Башмаки, шарфы, зонты.

Ини, мини, мани, мо.

Моей жертвой будешь… ты…

Палец ткнулся в ту сторону, где скрылся Дылда, и, надеясь, что не прогадал, Шнырр поспешил следом.

Зайдя в переулок, он огляделся. В темноте не проглядывало ни башмаков, ни шарфов, ни зонтов – и уж точно не было хоть кого-то, кто мог их носить.

«И куда же ты подевался?» – подумал Шнырр.

В следующий миг, ощутив чье-то присутствие за спиной, он повернул голову и уткнулся в дуло направленного ему в лицо револьвера…

…У городской падали много имен. У этой конкретной их было два: то, под которым ее все знали, и то, на которое всем было плевать.

За свою службу констеблем Хмырр Хоппер перепробовал на зуб все виды городской падали: были среди них типы, которые пытались хоть как-то скрывать гнилое нутро, были те, с кем не зазорно постоять рядом, но среди всех был один-единственный, кто одним своим видом вызывал несварение, чесотку и внезапное желание спрыгнуть с перрона под поезд.

От общения с этим, с позволения сказать, человеком хотелось помыться с ног до головы, прополоскать рот и как следует прокипятить глаза, уши и нос. И дело даже не столько в его не особо презентабельной наружности или никогда не снимаемом костюме. Грязными, липкими и наиболее отвратительными были его манеры. Таким подобострастным голоском мог бы говорить таракан в тени от нависающего над ним башмака, прижатые к телу руки с оттопыренными в стороны локтями и извечно шевелящимися пальцами будто всегда были готовы царапаться, шерудить чем-то и хватать, а взгляд… Ох, этот взгляд! Заискивающий, но с потаенным дном, он напоминал нечто мерзкое, выглядывающее из-под ковра. И все это было притворным.