Утес чайки

Но здесь все уж очень одно к одному.

Я мерзну все сильнее и начинаю убеждать себя, что это бесполезно. Что больше я ни с кем из этой семьи не встречусь. Но около половины девятого дверь открывается, и выходит женщина. Мать, похоже. Боже мой! Теперь достаточно светло, и я хорошо все вижу. Она маленькая, намного меньше Мэнди. Очень тощая. Волосы как солома и плохо покрашены – невообразимый пепельный оттенок с оранжевым отливом. Джинсы, свитер, кроссовки. Она останавливается возле двери и закуривает сигарету. Глубоко затягивается. По крайней мере, она не делает этого в доме. Холод ее как будто не беспокоит, женщина вовсю наслаждается никотином. Она из тех, кому он заменяет завтрак, поэтому с фигурой нет проблем. А легких не видно в зеркале каждое утро, поэтому о них можно не думать. До поры, когда не думать будет невозможно, а думать – поздно.

Мэнди пропала в начале октября, но мать не выглядит ни отчаявшейся, ни даже обеспокоенной. Конечно, она не производит впечатления счастливой женщины, но вряд ли когда-нибудь была таковой. Изможденная, ожесточенная, она воспринимает собственную жизнь как величайшую несправедливость и никогда не задавалась вопросом, что могла бы изменить в сложившихся печальных обстоятельствах.

Да, миссис Аллард не особенно переживает за дочь. Похоже, просто не верит, что с Мэнди что-то могло случиться. Просто девушка убежала с парнем, чтобы в конечном итоге пополнить ряды уличных преступников в Лондоне… Это не та карьера, какую мать может желать дочери, но у миссис Аллард, похоже, с вытеснением нежелательных мыслей в область бессознательного проблем нет.

Она даже не подозревает, как ей повезло, что Мэнди со мной и в безопасности.

Наконец миссис Аллард бросает сигарету под ноги, тушит ее носком кроссовки и исчезает в доме. Я завожу двигатель и чувствую, как прибывает тепло.

Я еду к Мэнди.

Мой путь лежит через безлюдные пустоши. Я знаю, что Мэнди не особенно нравится место, где ее временно разместили, но, при ее нынешнем поведении, нечего и думать о том, чтобы показать ее в цивилизованном обществе.

Даже сегодня она встречает меня как разъяренная дикая кошка. Выглядит ужасно – грязная, неумытая, с воспаленными глазами и с красными пятнами на коже.

– Кто ты? – шипит она на меня. – Тебе надо лечиться!

– Я советую тебе сменить тон, – холодно отвечаю я. – Иначе мы точно не поймем друг друга.

Она плюет в мою сторону, но промахивается. Плевок попадает на стену за моей спиной. Она дергает цепь, которой приковано к стене ее правое запястье.

– Я хочу есть. И пить!

Я улыбаюсь:

– Ты можешь вести себя как большая девочка? Тогда я дам тебе и попить, и поесть.

Ее глаза сужаются от гнева:

– Иди ты…

Я пожимаю плечами:

– У меня всё с собой. Бутерброды с индейкой и майонезом.