Женщины Цезаря

Он думает, что я из мухи делаю слона. Но завтра я увижусь с Аттиком. Он мне поверит. Он – всадник, и у него здравый ум. – Цицерон немного подумал и добавил: – Лентул Сура был очень груб со мной сегодня в септе. Я не могу понять почему. Я знаю, что много сенаторов винят меня за то, что я лишил Катилину шансов стать консулом, но Лентул Сура вел себя особенно странно. Казалось, все это слишком много для него значило.

– Он, и его Юлия Антония, и эти ужасные тупицы-пасынки! – презрительно фыркнула Теренция. – Трудно найти более ленивых дураков. Не знаю даже, кто из них мне больше неприятен: Лентул, Юлия или ее ужасные сыновья.

– Лентул Сура снова добился успеха, учитывая, что цензоры выгнали его из сената семь лет назад, – сказал Цицерон. – Он вернулся в сенат через квесторство и начал все сначала. Он уже был консулом до изгнания, Теренция. Это должно быть ужасным унижением для него – в таком возрасте опять сделаться лишь претором.

– Беспомощный, как и его жена, – ядовито заметила Теренция.

– Как бы то ни было, сегодня был необычный день.

Теренция фыркнула:

– И не только в связи с Лентулом Сурой.

– Завтра я разузнаю, что известно Аттику, и это, вероятно, будет интересно, – сказал Цицерон, зевнув так, что на глазах выступили слезы. – Я устал, моя дорогая. Пожалуйста, пришли ко мне Тирона. Я подиктую ему.

– Похоже, ты и правда устал! Ты редко диктуешь, даже Тирону. Я пришлю его, но только ненадолго. Тебе нужно поспать.

Когда Теренция встала с кресла, Цицерон импульсивно протянул ей руку и улыбнулся:

– Спасибо за все, Теренция! Чувствуешь себя совсем по-другому, когда ты на моей стороне.

Она взяла протянутую руку, крепко ее сжала и застенчиво улыбнулась, как-то по-детски и неуверенно.

– Не думай об этом, муж, – сказала она и быстро вышла, пока никто из них не расплакался.

Если бы кто-нибудь спросил Цицерона, любит ли он жену и брата, он не раздумывая ответил бы утвердительно. И это было бы правдой. Однако ни Теренция, ни Квинт Цицерон не стали самыми близкими ему людьми, среди которых был только один член семьи – его дочь Туллия, представлявшая собой теплый и яркий контраст матери. Сын его был еще слишком мал, чтобы вызвать у Цицерона определенные чувства. Вероятно, с маленьким Марком у него никогда не сложится доверительных отношений, поскольку по характеру он более походил на своего дядю Квинта – импульсивного, вспыльчивого, вечно напыщенного и не блиставшего талантами.

Кто же в таком случае были другие, сердечно близкие Цицерону люди?"

"Первое имя, которое пришло бы на ум Цицерону, задай ему кто-нибудь этот вопрос, было бы Тирон.