Черный меч царя Кощея

Ну типа не может ли он как-нибудь такое пожелать «по щучьему велению», чтоб у этого фон Дракхена весь его двор медным тазом накрылся, но пленники не пострадали.

— Трудную службу ты мне задал, добрый молодец участковый…

— А в чём проблема? Вы же тот самый Емеля, кто поймал ведром щуку и отпустил её к малым щурятам в обмен на волшебное слово, исполняющее все ваши желания!

— Так-то оно так, — взгрустнул старичок, садясь прямо на землю у плетня. — Да тока щука энта сукой оказалась! Воспитывать меня решила, волшебный дар дала, а тока затем, чтоб я понял, что своей головой думать надо и своими руками счастье строить.

— Минуточку, вы же там вроде по сюжету… — я попытался вспомнить все версии популярной русской сказки, — вы же получили царскую дочь в жёны, поселились во дворце, стали раскрасавцем и даже попросили себе ума-разума. Нет?

— Э-эх, молодёжь…

Старый Емельян пустил скупую слезу. В общем, если не вдаваться в подробности, ум не принёс ему счастья. Он мигом понял, каких средств требует содержание дворца, поставленного, по сути, на чужой территории. Также осознал всю аморальность своего поведения, прекратил все братоубийственные войны, отказался вести политические игры и снял требование любви с царевны.

Она тут же сбежала к другому, вернуть её удалось, а вот заставить любить себя — только под воздействием щучьих чар. То есть на деле мужик быстро осознал, что сам собой представляет лентяя, дурака и полное ничтожество.

Ни любить, ни уважать его не за что, а принимать таким, каков есть, никому не надо. Результат печален, но закономерен — нищее одиночество…

— И знаешь, в чём главная беда? — заключил герой народных сказок, глядя на меня так, словно бы сообщал самую главную тайну мироздания. — Я ж ни разу ничего для людей не сделал. Всё себе, тока себе! Печь — себе, а избу развалил, а людей подавил, а соседские заборы порушил. Царскую дочку — себе, дворец — себе, ум-разум — себе, а хоть одно доброе дело кому — так нет! Обрадовался чародейскому слову, свою волю выше всех поставил, а ежели кто против, так тех взашей!

— Нехорошо, — признал я.

— Нехорошо, — со вздохом поддержал он. — Так что словом щучьим я за тебя твоих друзей спасать не стану. И Змея того казнить тоже не буду. Сам в своих бедах разбирайся, сам свои награды выслуживай.

— Понятно. — Я встал, яростно матеря в мыслях этого старого философа-пацифиста. — Спасибо. Пойду, пора.

— Погодь уже, — раздалось за моей спиной. — Чего разобиделся-то так, ажно из ушей пар валит, а по спине искры бегают, как по шерсти кошачьей. Куды пойдёшь-то?

— На Стеклянную гору.

— Шиш ты на неё влезешь!

— Сам знаю! Вам-то что?!

— А не ори на старых людей. — Старик Емельян наставительно покачал пальцем у меня перед носом.