Любовные утехи русских цариц

При Елизавете Петровне пышность двора еще больше разрослась. С ее легкой руки роскошь жизни стала укореняться среди приближенных и свиты. Считалось уже постыдным всего этого не иметь. Однажды (это было во времена царствования Елизаветы Петровны) сенатор Одоевский вернулся домой очень взволнованный. «Представьте себе, — объявил он гостям своей жены, — я только что встретил сенатора Жукова в карете, запряженной вместо шестерки всего четверкой лошадей! Какое неприличие! Куда мы идем?»[143]

Французский посланник Позье, описывая пышность елизаветинского двора, в котором и в обычные дни давали французскую комедию, итальянскую оперу, немецкую комедию и русские театральные представления, особое внимание обращает на необыкновенную роскошь нарядов дам, ослепляющих богатством и ценностью драгоценных камней, ими усыпанных.

Ненасытная жажда удовольствий — вот квинтэссенция правления Елизаветы Петровны. При таком превалировании чувственных и духовных наслаждений трудно давались этой царице соблюдения религиозных обрядов, которым неизменно следовали все царицы. Мы имеем в виду посты, эти изнуряющие человеческий организм ограничения в еде и наслаждениях — предписания, которыми особенно богата православная религия."

"Да, хорошего в этих изнуряющих постах и богомольях было мало, но религиозная царица скрупулезно их соблюдала. Однако и тут нашла способ на компромисс с господом богом пойти. Все благочестивые в посты рыбу едят, Елизавета Петровна — варенье с квасом, поскольку рыбу терпеть не могла — она вызывала у нее тошноту. Все постные дни недели соблюдают, Елизавета устраивала обеды в одну минуту после полуночи, ибо, согласитесь сами, одна минута первого ночи со среды — это уже четверг, день не постный и можно есть скоромное. Богомольцы, истирая ноги, проходя 30–40 километров в день, без памяти бросались на солому и засыпали мертвым сном, Елизавета же Петровна, отшагавшая пешочком во имя бога свои километры, спать ложилась не одна, а со своим фаворитом, которого специально для телесных радостей брала с собой на богомолья. И, конечно, такое служение и богу, и дьяволу добром для царицы не вышло. Организм ее изнурялся, а здоровье ухудшалось. В церкви она пошатываясь стояла, сесть нельзя было, это вам не католичество, где удобно на скамьях расположиться можно, музыку органную послушивая. Здесь Богу служить полагалось четко. Тут стой со свечой своей в дрожащей руке и на слабых ногах иногда и по многу часов. Правда, не скажите, и в католичестве нашлось место не то что аскетизму, а просто тиранизму какому-то, с садизмом смешанному. Это было в женских монастырях для молоденьких девушек, вступающих во Франции в братство бернардинцев.