Любовные утехи русских цариц

 — Да знаешь ли ты, что этот болван жалобу на меня подал, а сам мою казну обокрал? Несите меня скорее, а ты, служивый, не препятствуй, а то я царю-батюшке пожалуюсь. Ты ведь знаешь, как он меня уважает?“ Ну, часовой Краснов, хоть и сомнения его брали, все же пропустил. Отворили камеру. Деревнин как увидел царицу Прасковью, в ноги бросился, а она ему: „Какое это ты письмо на меня подал? Говори, такой-сякой, куды ты его спрятал? Подай сейчас же“, — и ее тяжелая трость начала ходить по голове и лицу Деревнина. Слуги еле скамейку могли удержать, на которой царица сидела, так она ходуном от ярости ходила. „Не хочешь говорить?“ И опять палка пошла плясать по голове, лицу и плечам Деревнина. А он плакал перед ней, молил о пощаде. Лицо его было покрыто синяками, ссадинами, ранами, по щекам струилась кровь, глаза заволакивались опухолью. А она, разгоряченная, с безумными глазами, кричала слуге: „Эй ты, Карлус, жги свечой ему лицо, поджигай бороду! Бороду-то ему выжги!“ Карлус ринулся со свечой к несчастному, но пораженный ужасом стряпчий задул ее. Зажгли снова.

Маскин, Крупеников и Трофимов держали его за руки и за волосы, а Карлус жег. Заметив, что нос уже обожжен, он принялся за выжигание бороды. „Какое ты письмо на меня подал, где взял, куда дел?“ — причитала царица уже спокойным голосом. „Государыня, смилуйся и помилуй“, — взмолился подьячий Тайной канцелярии Григорий Павлов. „Гоните его прочь и снимите со злодея рубашку“, — опять впадая в ярость, кричала царица. Деревнину оголили спину. Конюх Аксен по приказанию царицы явился с кульком, в нем были кнутья. Вынул понадежнее и приготовился работать. Но царица Прасковья изменила решение. „Полячка Михайловна, — закричала она. — Сходи в карету и принеси бутылку с водкой“. Водку принесли. Карлусу поведено было лить ее на голову Деревнина. Водка потекла по голове, лицу, разъедая отвратительные, кровоточащие язвы. „Зажигай“, — крикнула царица, обращаясь к истопнику Пятилету. Пятилет, привыкший жечь дрова, но не людей, страшился исполнить приказ старушки, но царица толкнула его со свечою к голове Деревнина, голова вспыхнула, как порох!

Страшный, нечеловеческий вопль огласил подвалы Тайной канцелярии и замер под ее мрачными сводами»[69].

Да, пытали в России страшно! Особенно в допетровские и петровские времена!"

"Особенно неистовствовал Петр I при истязаниях заговорщиков своей сестры царевны Софьи, которая вознамерилась сама русский престол занять. Ее, как особу царственную, он пыткам подвергать не стал, а вот другие всю изощренность русских пыток, с виртуозностью граничащую, на своей шкуре испытали.