Царь нигилистов 5 (СИ)

Аплодисментов Саша не сорвал, но хоть не освистали.

Последняя фраза про имена, четно говоря, была неправдой. Всё он запомнил. Только не собирался выдавать папа.

До поезда оставалось чуть больше часа, и обед пришлось закончить на Сашиной речи.

Ему еще успели представить в кулуарах некоего Унковского — либерала и предводителя тверского дворянства.

Алексей Михайлович Унковский оказался человеком лет тридцати, гладко выбритым, гладко причесанным, но уже лысеющим. Саше он напомнил профессора Грота.

Одет был в сюртук, жилет и сорочку с неизменным модным хорватом. Без всяких лент и орденов.

Представлял Строганов. Что говорило о том, что познакомиться стоит.

Гогель пыхтел и смотрел исподлобья.

— Только недолго, Александр Александрович, — тихо сказал он. — У нас поезд.

— Державным словом вашего батюшки об освобождении крестьян Россия пробуждена к новой жизни, — начал Унковский.

— Ок, — сказал Саша. — Статью Александра Ивановича с признанием «Ты победил, Галелиянин» и прочими славословиями я читал. Будем считать, что вы её уже пересказали. К делу!

Унковский осёкся.

— Извините, — сказал Саша. — Продолжайте, я слушаю. Но без лишней отнимающей время куртуазности.

— Но это действительно поворот в истории нашего отечества, — продолжил предводитель тверского дворянства. — Но поворот опасный. Перед нами два пути: один мирный и правоверный, другой — путь насилия, борьбы и печальных последствий.

— Это верно, — кивнул Саша. — Где-то я читал, у Торквиля, кажется, что в наибольшей опасности дурные правительства оказываются тогда, когда пытаются стать лучше.

— У Торквиля, да, — кивнул Унковский.

И посмотрел на Сашу с неподдельным удивлением.

— «Когда плохие правительства пытаются исправиться», — уточнил он, — но я не говорил, что правительство плохое.

— Отступление от темы, — сказал Саша. — Вы окончили Московский университет?

— Юридический факультет.

— О! — оценил Саша. — Продолжайте!

— Всё, что я сейчас скажу, исходит из любви к государю, августейшей фамилии, престолу и отечеству.

— Нисколько не сомневаюсь, — кивнул Саша. — Я тоже умею так формулировать.

— Дело в том, что увеличением надела для крестьян и понижением повинностей в помещики будут разорены, а быт крестьян вообще не будет улучшен по той причине, что крестьянское самоуправление будет подавлено и уничтожено чиновниками. Крестьяне только тогда почувствуют быт свой улучшенным, когда они избавятся от всех обязательств пред владельцами и когда сделаются собственниками; ибо свобода личная невозможна без свободы имущественной.

— Так! — сказал Саша. — Первую часть я уже сегодня слышал, и она не кажется мне особенно либеральной, а со второй частью согласен. Мне тоже не нравится это отрубание хвоста по частям.