Бывший папа. Любовь не лечится

- Останься, пожалуйста, - повернувшись, Надя накрывает мою кисть с побелевшими от напряжения костяшками своей аккуратной, прохладной ладонью.

- Какие люди, - нарушает паузу хриплый, грубый голос тестя. - Добрый вечер.

- Здравствуйте, Геннадий Андреевич.

Обмениваемся сухим, быстрым рукопожатием. Буравим друг друга взглядом. Он будто укоряет меня в чем-то, но я в упор не вижу своей вины ни перед ними, ни перед Надей. Впрочем, для родителей бывшей жены я, наверное, так и останусь нежеланным зятем.

- Мама, поможешь мне переодеться? – неловкую тишину разрывает Надя. – Я не могу пойти к сыну сразу после улицы. Да и Назару не помешала бы сменная футболка. Мы промокли по пути к подъезду. Пап?

Заметно, что Надя нервничает и суетится, пытаясь снизить градус напряжения, что зашкаливает и грозит большим взрывом. Не придумывает ничего лучше, кроме как занять каждого из нас делом и развести по разным углам воображаемого ринга. Прием срабатывает.

- Ладно, пойду найду для тебя что-нибудь, коль не брезгуешь, Богданов, - с сарказмом бросает тесть, когда Надя с матерью скрываются в комнате.

- Никогда не брезговал, - парирую спокойно.

- Подожди на кухне, - указывает рукой направление, хотя я и так помню планировку квартиры. - Присаживайся, располагайся, чувствуй себя, как дома. Вроде, не совсем чужой.

Развернувшись, шоркает в сторону спальни, а я скидываю мокрую куртку, вешаю на крючок, однако не спешу идти на кухню. Замираю в коридоре, будто пытаясь слиться с интерьером. Озираюсь, как вор.

Знаю, что квартира трехкомнатная. Взгляд устремляется в самую дальнюю дверь, плотно закрытую. За ней – компактное, уютное помещение, которое логичнее всего было бы обустроить под детскую. Скорее всего, именно там сейчас и спит Назарка, наш с Надей сын.

Больно. Мозг по-прежнему не может принять ситуацию. Ломается. Ноги машинально ведут меня прямо, пока я чуть ли не упираюсь лбом в деревянное полотно.

Перевожу дыхание. Из-за двери доносится детский плач.

Сын проснулся?

Его зов действует на меня гипнотизирующе. Не замечаю, как врываюсь в комнату – и нависаю над кроваткой. Внутренние предохранители сгорают, дальше включается автопилот.

Хватаю влажные салфетки с пеленального столика, вытираю руки. Закатываю рукава, будто готовлюсь к операции. Подцепляю одну из чистых, выглаженных пеленок, чтобы прикрыть ей рубашку. Работа в больнице приучила меня к стерильности, так что провожу комплекс мер, не задумываясь.

Только потом протягиваю руки к Назарке. Призвав элементарные знания о детях такого возраста, бережно поднимаю его, слегка придерживая голову. Прокладываю пеленку между собой и крохотным тельцем сына.

Умолкает. А я не знаю, как себя вести с собственным ребенком.

Прижимаю его к груди, отчетливо ощущая детское тепло.