Бывшие. Мне не больно (СИ)

Эта утрата стала для меня непрекращающейся ни на миг, ни на минуту болью. Мне так хотелось его оставить… даровать ему жизнь. Я бы любила его и отдала последнее ради него.

В ненависти, в которой варится мать, виновата только она сама. Не зависит это от готовности к материнству. Жизнь часто подкидывает нам трудности, к которым мы порой вообще не готовы. Тем не менее мы справляемся, приспосабливаемся. Учимся на ходу. Нет моей вины в том, что она решила окружить себя желчью вместо того, чтобы стать нормальной матерью.

Сижу какое-то время, успокаиваясь. Неожиданно все становится на свои места. Объяснения ее поведению находятся сами собой. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что мне сейчас даже жаль мать.

Столько лет она растит в себе ярость, даже не пытаясь жить нормальной жизнью. А она ведь еще молодая. Ей немногим больше сорока. Даже родить еще можно и попытаться исправить свои ошибки на другом, более желанном ребенке.

Грусть уходит, оставляя после себя выжженное поле и пустоту. Я уже могу дышать. Пусть и не полной грудью, но это поправимо. Приходит четкое осознание того, что теперь для счастливой жизни мне больше не нужно искать материнского одобрения.

Отделиться от нее, пожалуй, будет лучшим решением.

Быстро моргаю и навожу фокус. Рассматриваю спокойную водную гладь и движение камыша от легкого ветра. Сколько я тут просидела? Понятия не имею. Телефон остался в доме, часов со мной нет. По ощущениям и жаре сейчас время будто бы близится к полудню.

Поднимаюсь на ноги и только в этот момент замечаю в руках две стеклянные баночки. Нужно отнести их Кузьминичне. В отличие от матери, я не боюсь эту женщину.

Из них двоих мать гораздо страшнее из-за своих слов и мыслей.

Дорога до дома старухи проходит быстро. Возле калитки замираю. Заходить внутрь без спроса как-то боязно. Беру с земли камушек и стучу им по железу:

— Есть кто дома? Кузьминична? — зову ее.

Из дома выходит женщина, замирает на пороге, щурится, будто разглядывая меня, и машет рукой.

Прохожу внутрь.

— Здравствуйте, — говорю вежливо.

Кузьминична снова лишь кивает вместо приветствия. Протягиваю ладонь, в которой лежат две склянки.

— Это вам бабушка передала. Одна баночка разбилась. Простите, — поджимаю губы.

Вместо того, чтобы забрать у меня склянки и отправить восвояси, старуха говорит:

— Проходи.

Голос хриплый, старческий, но, тем не менее достаточно сильный.

Послушно, как марионетка, захожу в дом. Удивительно, но, несмотря на то что на улице уже почти два месяца стоит устойчивая жара, в доме у Кузьминичны прохладно. Домик старый, даже очень, и я оглядываюсь в поисках кондиционера, только его нет.

Немного ежусь и переминаюсь с ноги на ногу.

— Садись, — женщина указывает на стул, на котором я уже сидела раньше.

Послушно опускаюсь на него.