Мало ли что бывает (сборник)

 – Где бы ни летал, а приземляется на свой аэродром.

– Не хочу быть аэродромом. Я хочу быть небом. Чтобы он летал во мне, а не приземлялся.

– А сколько вы женаты? – спросила я.

– Двадцать лет. Он мой первый мужчина, а я его первая женщина. Он захотел взять новый сексуальный опыт.

Последняя фраза звучала как подстрочник. И я поняла, что Настя, когда волнуется, начинает думать по-французски.

Я не предполагала в Анестези таких глубоких трещин. Я думала, у нее все легче, по-французски. Между ее высоких ног прятался маленький треугольник, наподобие Бермудского, куда все проваливались и исчезали без следа. Все, кроме одного. Ее мужа.

– Ты боишься, он уйдет? – спросила я.

– Нет. Не боюсь. Он любит нашу дочь.

– Значит, он останется с тобой...

– Но будет думать о другой.

– Пусть думает о чем хочет, но сидит в доме.

– Только русские так рассуждают.

– Но ведь ты тоже русская, – напомнила я.

– Держать в руках НИЧТО. Но держать. Лучше умереть, чем так жить!

– Нет, – сказала я. – Лучше так жить, чем умереть.

Я была воспитана таким образом, что главная ценность – семья. Нужно сохранять ее любой ценой, в том числе и ценой унижения. Кризис пройдет, а семья останется.

Анестези привыкла быть самой лучшей. И подмена ее треугольника другим воспринималась ею как смерть внутри жизни. Она бунтовала словом и делом. Но ничего не помогало.

– Я люблю его страстно, – снова повторила она.

На этих словах самолет и Оскар встретились друг с другом. Оскар обнял самолет и сжал его. Самолет затрепетал, как рыба, выброшенная на берег.

Погас свет. Кто-то закричал.

Переводчица заерзала на месте, стала шуровать рукой в своей сумке.

– У тебя есть карандаш? – спросила она.

– Зачем тебе?

– Я напишу мужу прощальное письмо. Чтобы он не женился на Полетт. Никогда.

– Очень эгоистично, – сказала я.

Мне стало плохо. Казалось, что печень идет к горлу. Это самолет резко терял высоту.

Я хотела спросить: а кто передаст письмо ее мужу, если самолет разобьется? Хотя листок бумаги не разбивается, и его можно будет найти среди пестрых кусков из тел и самолета."

"Японцы молились и молчали. Я закрыла глаза и тоже стала молиться. Молитв я не знаю и просто просила Бога по-человечески: «Ну, миленький, ну пожалуйста...» Именно такими словами моя дочка просила не отводить ее в детский сад и складывала перед собой руки, как во время молитвы.

Японцы молчали, закрыв глаза. Орали европейцы. Но как выяснилось, напрасно орали. Командир корабля резко снизил высоту, опустил машину в другой воздушный коридор, вырвался из объятий Оскара. И благополучно сел. И вытер пот. И возможно, хлебнул коньяку.

Ему аплодировали японцы, и американцы, и африканцы. Белые, желтые и черные. А он в своей кабине слушал аплодисменты и не мог подняться на ватные ноги.