Бумажный занавес, стеклянная корона

– Э! Чего ты ей там нашептываешь? – окрикнул Джоник. – Гагарина! На меня смотри!

Он щелкнул пальцами, откровенно куражась.

– Зачем мне на тебя смотреть? – удивилась Олеся. – В зоопарке я на днях уже была. А в джунгли меня не тянет.

– Тебя в сказку тянет, – согласился Джоник. – Русскую. Народную. К трем богатырям.

– Мне и одного хватит.

На этот раз Сергей догадался, о чем речь. Олеся была замужем за известным танцором современного балета, несколько лет назад организовавшим свое шоу. Выступал танцор под псевдонимом «Иван-царевич». Фигура у него была атлетическая, глаза голубые, а кудри золотые. Чем не богатырь?

– Да хорош врать! – Джоник засмеялся. – Про тебя тоже все известно.

После тех разоблачений, которыми выбили из строя половину армии Грегоровича, Бабкин ожидал от Гагариной осторожности. Но Олеся сверкнула в ответ белоснежной улыбкой и повела плечом:

– Не жмись, Ринат. Руби правду-матку! А то закисли мы совсем без свежей струи.

Зубы она скалила совершенно бесстрашно, даже с вызовом. Если за ней и были грехи, их оглашение на узкий круг заклятых друзей Олесю не пугало.

– Дродомин, – сказал Джоник, перестав ухмыляться. – Думала, никто не в курсе, чем ты свое пугало кормишь?

– Это что за ерундовина? – озадачилась Гагарина.

– А то ты не знаешь. Рассказать твоему кобелю, что ты ему в кофе подсыпаешь по утрам?

– Мой кобель тебя, мелкую шавку, за шкирку встряхнет, и из тебя дух вон, – усмехнулась Олеся. – Но ты попробуй, расскажи. Вместе с ним посмеемся.

– Это сначала. А потом, когда он поймет, что любимая жена его держит на стероидном дерьме, ты рыдать будешь. Кровавыми слезами, Леся.

Сказано это было нехорошо. Так сказано, что даже Бабкину стало не по себе. Не в словах было дело, а в интонации радостного, почти детского предвкушения. Так ребенок знает, занося кирпич над игрушечным грузовиком, что от машины вот-вот останутся только расплющенные детальки.

«Кассандра хренова».

– Ой, так я прямо сейчас могу начать! – беззаботно воскликнула Олеся. – Зачем Ваню дожидаться?

И в следующую секунду действительно заплакала. По румяным щекам покатились большие слезы, и певица громко всхлипнула.

– Божечки ты мой, зачем ты нам послал такого дурачка! – в голос запричитала она. – Что же мы с ним делать-то будем? Лечить его поздно, хоронить рано, а чтобы морду бить, так он статью не вышел! Подскажи, вразуми нас, а иначе ведь так и решим, что Джоник, соколик ясный, нам послан лишь затем, чтобы отвезли мы его до городу Парижу, в палату мер и весов, и там оставили в хрустальном гробу как эталонного дурня!

Голосила Олеся, надо сказать, на совесть. Балансировала на грани тонкой клоунады, не сваливаясь при этом в откровенное фиглярство.