Час бультерьера

Вписываюсь в звуковую фоновую амплитуду, на вдохе чуточку приподнимаюсь, и пепел скатывается со спины к бокам, а с боков под приподнявшийся на миллиметры живот. И так, миллиметр за миллиметром, приближаю себя к поверхности земли, плавно меняя угол наклона дыхательной трубки, чтоб продолжал выступать над землей лишь самый-самый кончик.

Спустя примерно час с четвертью приближаюсь к поверхности достаточно для того, чтобы начать пятиться. Выползаю из могилы, подобно раку. Шум листьев – и пару миллиметров вверх, и сантиметр назад. Шумок затихает, и я замираю.

Так ли уж внимательно наблюдает враг за дальним от него, за моим краем поляны? Полноте! За чем, собственно, ему наблюдать? За муравьиной кучей? Он надеется более на слух, чем на зрение, он в радиоконтакте с наблюдателем за асфальтовой дорогой, его страхует товарищ, притаившийся в овраге. Вне всяких сомнений, он устал пялиться в окуляры прибора ночного видения. Он сейчас, как лягушка, которая среагирует только на резкое движение, на отчетливые изменения в ландшафте, на вновь появившийся объект. Я же двигаюсь плавно, в ритме шумов и собственного глубокого дыхания. Я выползаю из ямки, и ландшафт меняется, однако медленно-медленно, в том же темпе, как распускается цветок на рассвете, как поворачивается цветочная головка вслед за солнцем. Я выползаю, распластанный, слившийся с поверхностью и физически и метафизически. Процесс выползания-отползания отнимает у меня более трех часов, две трети короткой летней ночи.

И последний предсумрачный час я опять же ползу, но уже только назад. Проем пологой могилки пуст, ветерок усилился, я смещаюсь к стволам березок, за которыми шелестят плакучими ветками взрослые деревья. Мрак начинает сереть, и я, серый, заползаю, наконец-то, в березовый островок и получаю, хвала Буддам прошлого, возможность перемещаться быстрее.

Ползу сквозь березовый молодняк со скоростью сорок сантиметров в минуту, сорок пять, пятьдесят, метр, полтора, прячусь за ствол взрослого дерева, и можно вставать, можно отлепиться от почвы. Вставая, делаю шаг к следующему стволу. Колени держу сильно согнутыми, грудью касаюсь коленей. Еще один шаг, и колени разогнулись, спина выпрямилась. Шаг хромой ноги, и я готов к бесшумному бегу по пересеченной местности. С поляны, с места лежки врага меня теперь и ясным днем в бинокль не разглядишь. Бегу, выкладываюсь по максимуму, использую последние минуты ночной мглы.

Трубочку-фукия, дыхательно-плевательную, я оставил в массах прессованного пепла, едва мой нос оказался над поверхностью. Веревка с грузилом, мусибинава, по-прежнему в боевой готовности, намотанная на левую ладонь. Тяну воздух носом, выдыхаю сквозь неплотно сжатые губы. Язык прижат к верхнему нёбу. Глаза различают оттенки мрака.