Час бультерьера

Я было собрался швырнуть цыганам оставшиеся пакетики с кокаином, но услыхал цыганский говор за высокой кирпичной стеной, закинул рюкзак за спину и потрусил во тьму дикорастущих яблонь, поторопился скрыться, затеряться среди деревьев. Метров пятьдесят я бежал, мелко перебирая ногами, дальше двинулся шагом.

Иду, хромаю, разгребаю сапогами влажную прошлогоднюю траву, хлюпаю по лужам, утопаю по щиколотку в грязи, кланяюсь каждой ветке и представляю, как отходят от моего наркоза господа сержанты, как они кашляют хрипло, мнут шеи, ойкают от боли в затылках, как обнаруживают банковские упаковки валюты. Много, до фига упаковок, целое состояние для таежного захолустья. Поменьше, конечно, чем у мужиков-наркокурьеров в банках накопилось, и все же капитал. Даже крышуя цыган, господам сержантам скопить этакий капитал ну никак не светит. Вне всяких сомнений – о моем щедром подарке сержантам местное милицейское начальство до поры не узнает. До поры! Шило в мешке утаить и то проблема, а попробуйте утаить манну небесную, ценный дар лукавого драчуна в капитанских погонах. Конечно, сержанты придумают побасенку, объясняющую их разбитые затылки, и обо мне умолчат. Конечно, дадут друг другу слово, мол, баксы сразу не тратим и т.д. и т.п. Но роль подпольного миллионера Корейко требует слишком много жертв, а соблазн побаловать себя тратами, ох, как велик! Или бдительные сослуживцы, или склочные соседи, кто-то обязательно заметит, что скромные сержанты вдруг крупно приподнялись на бабки. Поползут слухи, доползут до майоров и подполковников, сержантов припрут к стенке, как они меня приперли к краснокирпичной стене бампером «мусоровоза». Даже если они честно про меня настучат, кто поверит в сказку про драчуна-дарителя?..

Хромать все труднее и тяжелее. Все реже шуршит под ногами прошлогодняя трава, все чаще и глубже попадаются лужи. Подул ветерок, колыхнул дерева, и острая яблоневая веточка едва не вонзилась мне в глаз, зараза. Когда же наконец кончатся эти яблоневые заросли, когда же... Вижу! Вижу просвет и предрассветный свинец в небе над ровным участком на возвышенности. Скользя подошвами по глине наклонной плоскости, карабкаюсь к просвету. Докарабкался, вышел на дорогу.

Сзади спит последние часы городок, горят, словно свечки на погосте, отдельные точки окон. Впереди, на расстоянии до километра от того места, куда я вышел, дорога врезается в черный массив лесов. Под ногами трещины на умытом дождем асфальте. Справа и слева вдоль дороги грязь и распутица. Топать к массиву леса по асфальту, открыто и не таясь, вообще-то нежелательно, но уж больно не хочется месить сапогами придорожную грязь. Эх, где наша не пропадала, прогуляюсь-ка я по ровному, отдохну от разврата распутицы.