Саквояж со светлым будущим

Вот и к завтраку вышли только трое, а остальные где? Нет остальных, отсиживаются по комнатам, и дурная слава о доме поэтессы теперь разнесется на две державы — незалежную Украину и свободную Россию?!

Или оттого, что надо сочувствовать вдове, вокруг которой полночи хлопотали врачи в желто-синей форме — в цвет национального флага, как насмешка, ей-богу! А как ей сочувствовать, когда такая неприятность вышла, и надо как-то объясняться с милицией, и Нестор утром уже доложил, что за железными воротами на шоссе дежурят журналисты! Свои бы ничего, от своих отбились бы, но есть и пришлые, с микрофонами, на квадратных насадках которых значится «Первый канал» или, того хуже, «НТВ», и думать можно только о том, как спасти свою шкурку и остатки репутации, и не до вдовы вовсе!

Маша не слишком сочувствовала ввергнутой в горе поэтессе, с некоторым оттенком превосходства не сочувствовала.

Нам— то что, мы, если надо, еще три раза расскажем, как мы в раковине нож видели, как вода шумела, как потом пришли, и уже не было ничего, как труп обнаружили, расскажем да и уедем к себе в Москву. Это не наше горе, и проблема тоже не наша.

Мы наблюдатели. Как из ООН.

— Мирослава Макаровна, — сказала она, когда поэтесса на миг перестала причитать, безбожно мешая русские и украинские слова, — кофе уже остыл. Может быть, я могу сварить новый?

Мирослава вынырнула из-за платка и с разгону повела было плечом вполне презрительно, но вдруг остановилась. Играть стало не перед кем и незачем. Вместо мертвого Гамлета на театральных подмостках оказался вполне реальный труп. Актерам больше не нужно «держать зал», где и так творится невесть что!…

Я лежу на авансцене, муха ползает по лбу. Уходящего сраженья слышу грохот и пальбу.

— Варите, — сказала Мирослава Цуганг-Степченко, словно разрешала Маше покопаться в ее фамильных драгоценностях, — делайте что хотите! Впрочем, я могу кликнуть Нэстора, и он…

— Я здесь, Мирослава Макаровна! Шо нужно?

— Нужно, шоб подали свежую каву!

— 3 вершкамы чи бэз?

Родионов растерялся. Какую еще «каву»! С какими еще вершками! Тебе вершки, мне корешки! Нет, не так. Тебе корешки, а мне вершки, кажется, именно так умный и ленивый мужик обманывал трудолюбивого, но не искушенного в жизни медведя, который переделал за него все дела и получил — корешки от пшеницы!… Идеал русской оборотистости!

— Мне кофе, а не какао, — быстро сказал Родионов-медведь. — Просто горячий кофе.

— Кава — это и есть кофе, — объяснил подошедший Веселовский. Выдвинул стул и сел. — Вершки — это сливки. Кава з вершкамы — кофе со сливками.