Глаз тигра. Не буди дьявола

Закрыл глаза и уснул, а перед тем подумал, что эта моя мысль станет, наверное, последней в жизни, и снова хихикнул, а потом провалился во тьму.

Меня пробудили голоса в тумане, близкие и отчетливые, и восхитительный уэльский акцент вернул меня к жизни. Я попробовал закричать, и это далось мне весьма нелегко, но я все же сумел издать звук, похожий на вопль чайки."

"В тумане проступили очертания старенькой лодки для ловли омаров: она дрейфовала по течению, а двое мужчин, перегнувшись через борт, сосредоточенно ставили ловушки.

Я снова крикнул по-чаечьи, и один из них поднял глаза – светло-голубые глаза на заскорузлом морщинистом лице под матерчатой кепкой. В гнилых прокуренных зубах мужчина зажал мундштук старой бриаровой трубки, и я запомнил этот образ на всю оставшуюся жизнь.

– Доброе утро, – проквакал я.

– Господь мой Иисус! – изрек омарщик из-за позеленевшего эбонитового мундштука.

Потом я сидел в крошечной рулевой рубке, укутавшись в замусоленное старое одеяло, потягивал пышущий жаром несладкий чай из кружки с надколотой эмалью и дрожал так, что кружка дергалась и подпрыгивала в моих сложенных лодочкой ладонях.

Кожа моя приобрела изысканный голубоватый оттенок, но кровообращение в конечностях восстанавливалось, причиняя мне невыразимые муки. Спасители мои оказались людьми неразговорчивыми и чрезвычайно чуткими к приватности других: наверное, это было врожденное качество, взращенное многими поколениями пиратов и контрабандистов.

Когда они расставили ловушки и направились к берегу, было уже за полдень, и я наконец оттаял. Одежда высохла на печке миниатюрного камбуза, а в животе у меня оказалось предостаточно сэндвичей из пеклеванного хлеба с копченой макрелью.

Мы вошли в Порт-Толбот, а когда я в попытке расплатиться за помощь стал совать одному из омарщиков измятые пятерки, он посмотрел на меня ледяным голубым глазом и молвил:

– Всякий раз, мистер, когда удается вернуть человека из моря, я считаю, что мне уплатили сполна. Так что оставьте деньги себе.

Путешествие обратно в Лондон оказалось сущим кошмаром, свитым из пригородных автобусов и ночных поездов. Вывалившись в десять утра на перрон Паддингтонского вокзала, я сразу понял, почему двое «бобби» прервали свое мерное шествие, стараясь хорошенько рассмотреть мое лицо. Должно быть, я походил на беглого каторжника.

Таксист окинул уставшим от жизни взглядом мою жесткую двухдневную щетину, распухшую губу и подбитый глаз.

– Что, приятель, подружкин муженек вернулся домой пораньше?

В ответ на его предположение я издал слабый стон.

Открыв дверь дядиной квартиры, Шерри Норт изумленно распахнула голубые глаза:

– О боже мой, Гарри, что стряслось? У тебя ужасный вид!

– Спасибо, – ответил я. – Прямо бальзам на душу.