Будешь моей женой. Снова (СИ)

Я тоже все помнила, ничего не забыла.

— А ты скажи, что хочешь услышать, а я придумаю самую правдоподобную ложь, — мило улыбалась, честно-честно, искренне-искренне. Как раньше только ему. Больше я так не умела. У меня отняли возможность радоваться, глядя на самого любимого мужчину. Он отнял. Сам, лично. Больно быть разменной монетой в семье: отец разрушил мою жизнь и не испытывал и толики раскаяния; сестра отправила подальше в надежде занять мое место; мама… Мама ни разу не позвонила, ни разу за два года. Они просто вычеркнули меня из жизни. Но больнее всего сделал мне ОН: Свят был для меня всем, стал моей истинной семьей, венчанный муж. Я думала, что тоже стала единственной, но я ошиблась: как была собственностью Нагорного, так и осталась. Не человек — вещь. Не женщина — кукла.

— Ярина… — из горла рычание, скулы прорезались остро, во взгляде сплошное всесожжение.

— Тише! — шикнула на него. — Ребенка разбудишь.

Святослав отшатнулся, по лицу ладонью провел, словно сражался с пеленой, отгонял своих демонов. Только это бесполезно: они давно часть него самого.

— Твое семейство в курсе, что ты вернулась? — сменил тему, пряча руки в карманы.

— Нет, — коротко бросила.

— Почему?

— Перестань меня допрашивать. Я в дела твоей семьи не лезу, и ты не лезь!

Да, так всегда было! Я ничего об этих людях не знала, кроме общей информации. Святослав никогда не делился со мной личным: были только мы, остальное не должно волновать меня. Я так и жила. Как он сказал. Но с его родителями общалась минимально: они меня не любили, и я ощущала себя некомфортно рядом с ними. Я для них всегда была Савицкой. Думала, может, после рождения общего ребенка, когда кровь соединит нас, что-то изменится. Но сейчас поняла, что эта ненависть так глубоко, что ничто и никто не потушит этот пожар и не смоет раны, им нанесенные.

— Значит, твои родители и прочие родственнички узнают о твоем возвращении из таблоидов.

Ульяна заворочалась на своем ложе. Мы с Нагорным одновременно замерли: его кадык нервно дернулся, затем Святослав стремительно покинул оранжерею; я поспешила к дочери.

— Проснулась? — погладила по темно-русым волосикам. Ульяна на своем бурчала и прижималась к моей груди. Я отлучила ее в одиннадцать месяцев, после первой простуды, да и молока меньше стало: кормление больше становилось привычкой, нежели необходимостью, но после сна Уля искала грудь, а когда не находила, чего поесть, просто грелась в моих объятиях.

Она могла быть нашей…

Какой же он! Я горько рассмеялась. Нет, не будет больше ничего нашего. Пусть ему рожают другие! И про Ульяну он никогда не узнает. Единственное, чем Свят делился со мной с несвойственной нежностью, — желанием иметь детей, а именно дочку.