Будь моей

— Но ты же сказала, что попробуешь полюбить его?

— Ну, конечно, конечно! У меня для этого будет уйма времени. Однако нынче вечером тебе придется самому занимать нашего гостя: у меня много дел — я должна уложить вещи и уверена, что мне понадобится целая повозка для моих сундуков.

— Черт возьми, поедешь налегке, как ездишь всегда. Я не хочу, чтобы из-за твоего упрямства вы попали в буран. Остальные вещи я отправлю сразу же, как только…

— Приготовь две повозки, — бросила Александра, направляясь к дверям.

Она спокойно закрыла за собой дверь, хотя с радостью хлопнула бы ею, швырнула что-нибудь, закричала… но это было бессмысленно, ведь она уже проиграла эту схватку, по крайней мере со своим отцом. Алин по-прежнему чувствовала себя оскорбленной и преданной и сомневалась, что когда-нибудь сможет простить отца.

Подумать только, а ведь утром она проснулась, считая, что ей предстоит обычный день. И вот весь ее мир перевернут с ног на голову, и Алин понимала, что будет непросто вернуть его в нужное положение.

Но она это сделает. Конечно, известие, что свадьба не отменена, было для нее ударом, но все же она не чувствовала себя побежденной и надеялась, что переговоры с кардинцем пройдут более удачно. Все еще горевший в ней гнев уже был направлен не только на отца. Теперь ее ярость обратилась и на этого херувимоподобного щеголя. Как он смеет жениться на ней после всего, что она ему сказала? И как он смел так тянуть со своим приездом? Ведь теперь ей придется собираться в такой спешке!

Сжав кулаки, Алин поднялась по лестнице и постучала в дверь комнаты для гостей, где, как она полагала, был сейчас граф. В конце коридора маячили неясные фигуры горничных с верхнего этажа, но Алин не придала этому значение, ибо еще не была знакома со свойством своего жениха оказывать на женщин такое же действие, как пламя на бабочек. Лично она предпочла бы самое тяжкое испытание необходимости снова иметь с ним дело.

Однако насчет комнаты она не ошиблась. Дверь распахнулась, и перед ней возник граф Петровский без камзола и сапог в распахнутой белой рубашке, торчащей из брюк. Его грудь и живот были обнажены, и Алин не могла оторвать глаз от обнаженного тела, но взгляд ее не опустился ниже его груди, слабо опушенной волосами, столь светлыми, что они были едва заметны. Действительно, он был весь золотистый, как лев, и, подобно льву, хищен и очень, очень опасен. Алин инстинктивно чувствовала это.

— А вот и наша маленькая проказница!

Его тон был снисходителен и полон презрения. Нетрудно догадаться почему: Алин все еще была в своей рабочей одежде, она сняла только шапку и плащ — и даже не позаботилась поправить прическу, вернувшись с верховой прогулки.